Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Статья Г.С. Иссерсона (окончание) (I)

Развитие теории советского оперативного искусства в 30-е годы

Г. ИССЕРСОН

Во второй половине 30-х годов развитие советской военной теории проходило в обстановке нарастающей угрозы войны и ряда военных событий в Европе и других частях света. Этот этап был по своему содержанию сложным, противоречивым и изменчивым. На нем сказалось отрицательное влияние культа личности Сталина, принесшего Красной Армии тяжелые испытания. Однако и в эти годы наша военная теория продолжала совершенствоваться и углубляться.

В 1936 году проблема реконструкции Красной Армии и ее перевооружения была в основном разрешена, хотя процесс этот в связи с постоянным развитием техники и появлением новых усовершенствованных средств борьбы никогда не мог считаться законченным.

Новые глубокие формы боя и операции продолжали совершенствоваться и развиваться. Всем ходом событий в 30-х годах, которые характеризовались огромным ростом вооруженных сил на европейском континенте, эти формы получали все большее признание и подтверждение. Теперь западная буржуазная военно-теоретическая мысль, явно переняв эту концепцию у нас, начала с определенностью говорить о ней и развивать ее на страницах своей официальной печати. За ее общими рассуждениями вскрывались уже вполне конкретные взгляды немецко-фашистского командования на использование танковых соединений и глубокое эшелонирование боевого порядка.

В 1936 году фашистский теоретик танковой войны генерал Гудериан устанавливал следующий порядок применения танковых соединений в наступлении: первый эшелон проходит прямо через тактическую глубину обороны и атакует ее резервы (это наш эшелон развития прорыва); второй эшелон нападает на неприятельскую артиллерию (это наша группа дальнего действия); третий эшелон атакует пехоту в пределах тактической глубины обороны (это наши группы непосредственной и дальней поддержки пехоты). При этом, по мнению Гудериана, особенно эффективно должно было сказаться применение бронедивизий, когда оборона будет уже на определенном участке вскрыта и внезапное появление танков в этот момент позволит им сразу проникнуть за оборонительную полосу на маневренный простор. Вся эта система атаки в несколько измененной последовательности являлась сколком с нашей принципиальной схемы глубокого боя, принятой еще в 1932-1933 годах.

Таким образом, глубокое построение операции и оперативная глубина боевых действий все больше признавались характерными для современных условий. Но от этих принципиальных положений мы уже перешли в высший класс овладения искусством ведения глубоких операций. Эта задача выдвинула необходимость учреждения специального института для углубленной разработки оперативного искусства и подготовки образованных командиров высших штабов. Рамки оперативного факультета Военной академии имени М. В. Фрунзе были для этого узки, и уже в начале 1936 года был поставлен вопрос об учреждении особой военной академии, как высшей оперативной школы. Под названием Академии Генерального штаба она была учреждена осенью 1936 года. Это имело большое значение для дальнейшего развития теории оперативного искусства. Подготовка наших командных кадров была поднята на более высокую ступень и вступила в новую фазу.

Академия Генерального штаба. Разработка теории глубокой операции в новой академии получила дальнейшее развитие; однако сохраняла оперативные масштабы, да и учебный план академии преследовал цель подготовки мастеров организации и ведения современных операций. Это превращало в сущности академию в техническую школу подготовки кадров для высших штабов. С точки зрения практических нужд армии в период становления новых форм операции это было верно. Но в такой узкой постановке задачи скрывалась и отрицательная сторона. Теория глубокой операции достигла в 1936 году такого уровня развития, когда нельзя уже было исключить стратегическую сферу ее применения и когда только стратегические масштабы и обстановка на всем театре военных действий могли ей придать осмысленное, оправданное в данных условиях целеустремленное значение.

На оперативном факультете, являвшемся первой ступенью разработки новых оперативных форм борьбы, глубокая операция могла еще изучаться как таковая, вне связи с общей стратегической обстановкой. Но после того как принципиальная схема глубокой операции была разработана, требовался уже другой подход. В Академии Генерального штаба глубокую операцию нужно было рассматривать как средство выполнения определенной стратегической задачи и дать ей конкретное направление в зависимости от той обстановки, в которой она на данном театре военных действий могла возникнуть и развиваться. Иными словами, чтобы разработанную схему глубокой операции превратить в реальное явление, нужно было подвести под нее определенный стратегический фон и вдохнуть в нее стратегическое содержание.

Все это было совершенно ясно, когда Академия Генерального штаба приступала к своей работе. Однако малейший намек на необходимость в том или ином виде ввести в академию курс стратегии, как базу для оперативного искусства, наталкивался на возражение свыше. Когда этот вопросы был поднят на одном из совещаний перед открытием академии, начальник Генерального штаба маршал Егоров с некоторым раздражением прямо спросил представителей академии: «Ну чем вы будете заниматься по стратегии? Планом войны? Стратегическим развертыванием? Или ведением войны? Никто вам этого не позволит, потому что это дело Генерального штаба!»

Против этой постановки вопроса, конечно, не приходилось возражать, и начальник академии Д. А. Кучинский, человек очень живого, практического ума и большой организатор, согласился с маршалом и от введения курса стратегии в академии отказался. Но вопрос заключался, конечно, не в том, чтобы заниматься в академии разработкой практических вопросов стратегического характера, составляющих компетенцию Генерального штаба. Он состоял в том, чтобы приблизить курс оперативного искусства к реальной военно-политической обстановке, создавшейся в связи с развертыванием в центре Европы большой, агрессивной армии фашистской Германии. Для этого необходимо было оценить новое соотношение и группировку сил на нашей западной границе; проанализировать и изучить возможную обстановку возникновения войны и характер ее начального периода. Все это приближало курс оперативного искусства к масштабам и проблемам стратегии и требовало большой исследовательской работы в этой области.

На важность этой задачи указывал М. Е. Тухачевский. Он считал, что ответить на вопрос, какой характер будет иметь вся будущая война, невозможно, потому что по мере развития война меняет свои формы, свой характер и предугадать их заранее нельзя. Но он указывал: «Первый период войны должен быть еще в мирное время правильно предвиден, еще в мирное время правильно оценен, и к нему нужно правильно подготовиться»(2). Такая работа, к сожалению, в академии не нашла места. Это явилось одной из причин того, что наша военно-теоретическая мысль не могла получить перед войной правильную и гибкую стратегическую ориентацию относительно тех возможностей и условий, в которых военные действия могли начаться на наших границах. Представители высшего командования уклонились также от чтения лекций в академии по стратегическим вопросам, и только Тухачевский выступил один раз в начале 1937 года по общим проблемам современной войны. Следует, однако, отметить, что командующие округами И. Э. Якир и И. П. Уборевич выступили в академии с сообщениями по вопросам глубокого боя и применения мотомеханизированных сил в операции и провели военные игры с преподавателями. Комкор Г. П. Софронов, в то время председатель комиссии по разработке вопросов применения воздушнодесантных войск, провел со слушателями занятия и ознакомил преподавателей с этой новой проблемой.
______________
2. Тухачевский М. Н. Избранные произведения, т. I. М., Воениздат, 1964, стр. 261.

Таким образом, учреждение в 1936 году Академии Генерального штаба ничего не изменило в системе нашего высшего военного образования в отношении стратегии. Подлинные корни этого положения упираются в культ личности Сталина, при котором вопросы политики и стратегии считались исключительной компетенцией высшего политического и военного руководства. Отрицательные последствия этого сказались в начале войны в 1941 году, когда многие высокие командные инстанции (фронтов и армий) были поставлены перед необходимостью самостоятельно разбираться в обстановке большого масштаба и принимать ответственные решения стратегического масштаба. Известная растерянность, неумение охватить сложную обстановку в целом, принять целесообразное решение в крупном масштабе и подчинить ему весь ход событий были в значительной степени результатом стратегической неориентированности и неподготовленности мыслить крупными категориями стратегического значения. Тяжелой ценой расплачивались мы в 1941 году за свой узкий взгляд на задачи подготовки кадров, за недостаточное развитие нашей военно-теоретической мысли в области стратегии.

Ведущие кафедры академии (оперативного искусства и тактики высших соединений) понимали значение стратегических вопросов для правильного направления своей работы. Их начальники зимой 1936-1937 годов обратились к первому заместителю наркома обороны М. Н. Тухачевскому с просьбой разъяснить ряд вопросов стратегического характера. Беседа с Тухачевским коснулась важных проблем современной войны, ее начального периода, форм и способов ведения современных операций(3). Она имела большое значение для построения курса оперативного искусства в академии, внесла ясность в понимание многих важных проблем и указала, в каком направлении должна развиваться наша военно-теоретическая мысль. Конечно, план академического курса указывался директивами Генерального штаба, но в постановке ряда оперативных проблем Тухачевский сыграл большую роль.

Кафедра оперативного искусства разработала оперативные задания, основанные уже на реальной перспективе начального периода войны, какой она могла в то время представляться. Представление это было, конечно, далеко от обстановки, которая возникла в 1941 году и которую тогда предусмотреть было нельзя. В качестве основного противника, правда, рассматривались силы фашистской Германии и ее возможных союзников, однако стратегические условия и оперативные формы развертывания на нашей западной границе в начальный период войны были исследованы далеко не достаточно.

Предполагалось, что при начальном стратегическом развертывании образуется сплошной фронт, требующий прорыва и делающий неизбежным фронтальный удар. С точки зрения расчета сил и емкости театра это было в общем верно. Но при этом не учитывались новые возможности мотомеханизированных сил прошивать фронт ранее, чем он успеет организоваться и установиться, и тем самым приводить его в колебание на большую глубину в ту и другую сторону.

Развитие маневренного хода операций, конечно, предусматривалось, но в основном после прорыва фронта. В оперативной глубине маневренные действия должны были достичь самого широкого развития и решительного исхода. Но, чтобы эту возможность обрести, считалось необходимым сначала фронт прорвать. На решении этой более трудной задачи и было сосредоточено основное внимание.
______________
3. Более подробно эта беседа изложена в «Записках современника о М. Н. Тухачевском». См. «Военно-исторический журнал» № 4, 1963.

По принятым тогда взглядам, которых придерживался маршал Егоров, в начальный период войны предполагалось активными действиями в воздухе и на земле вторгнуться на приграничную территорию противника, нарушить его мобилизацию и сосредоточение и тем обеспечить развертывание своих главных сил. На важнейших операционных направлениях эти задачи должны были выполнить группы вторжения, составленные из мотомеханизированных и кавалерийских соединений и приграничных войск, поддержанных сильной авиацией. Действия этих групп вторжения выливались, таким образом, в отдельные операции, проводимые еще до развертывания главных сил. По своему характеру они напоминали старые способы действий наподобие вторжения немецкой группы в начале первой мировой войны на территорию Бельгии с целью овладения Льежем.

Такова была первоначальная точка зрения. Против нее с полным основанием выступал М. Н. Тухачевский. По его веским соображениям, отдельные действия групп вторжения при наличии укрепленных границ, сильном составе и высокой готовности приграничных войск не могли рассчитывать на успех и должны были привести к большим потерям. Еще в 1934 году в одном из своих служебных докладов Тухачевский писал, что «ведение войны старыми методами, т. е. в прежних формах стратегического развертывания, окажется невозможным» и что «старые, привычные представления о сосредоточении массовых армий по железным дорогам к границам и о массовом характере пограничных сражений уже не могут соответствовать действительным условиям»(4). Предвидя большую уязвимость приграничных театров войны для авиации противника, он считал всю принятую схему мобилизации и сосредоточения массовых армий отжившей и требующей принципиальных изменений. Тухачевский предложил содержать в приграничной полосе передовые армии сильного состава как первый оперативный эшелон главных сил. По его мнению, эти армии должны были в период угрожающей опасности войны скрытно сосредоточиться в районах, занимающих по возможности фланговое положение по отношению к тем направлениям, на которых наиболее вероятно открытие военных действий со стороны противника.

Тухачевский придавал большое значение укрепленным районам, построенным на границе. По его мысли, укрепленные районы должны были явиться щитом, принимающим на себя наступление противника, а скрытно сосредоточенные передовые армии – молотом, наносящим по нему фланговый удар. Но укрепленным районам отнюдь не следовало придавать пассивно-оборонительное значение. Они являлись, по мнению Тухачевского, оперативным фактором, органически связанным с активными действиями полевых армий, и опорой их маневра в общей наступательной операции.

Таковы были основные теоретические взгляды на характер действий в начальный период войны. К сожалению, нам не пришлось применить их из-за совершенно иной политико-стратегической ситуации, заставшей нас в 1941 году.

Исходя из этих взглядов, имевших в то время веские основания, Академия Генерального штаба начала в 1936 году работу по развитию нашей военной теории и подготовке высшего командного состава. Основное оперативное задание академии обнимало собой последовательное развитие глубокой армейской наступательной операции на Белорусско-польском театре военных действий. Оно прорабатывалось потом в академии два-три года подряд. В разработке этого задания участвовал весь коллектив кафедры оперативного искусства и слушатель академии М. В. Захаров (ныне Маршал Советского Союза), прикомандированный к кафедре.
______________
4. Тухачевский М. Н. Избранные произведения, т. I. М., Воениздат, 1964, стр. 24.

Очень странное противопоставление идей Егорова и Тухачевского, т.к. мыслили они в одном направлении. – paul_atrydes.


Вопросы глубокой операции получили более обстоятельную и разностороннюю разработку. Предусматривались три варианта ввода эшелона развития прорыва (ЭРП):

1-й вариант — при слабо занятой обороне и отсутствии у противника крупных резервов ЭРП вводится с самого начала атаки или еще до полного прорыва тактической глубины обороны противника. В этом случае ЭРП должен сам пробить брешь в обороне и прорваться в ее глубину. Такой вариант обеспечивал, конечно, наиболее скоротечный ход наступления, но мог быть применен только против слабого противника.

2-й вариант считался наиболее нормальным случаем: ЭРП вводится после того, как будет прорвана тактическая глубина обороны и в ней откроется брешь. Предполагалось, что при обороне средней силы и наличии достаточных средств наступления этого удастся достигнуть уже на исходе первого дня боя.

3-й вариант — наиболее сложный, когда предстоит прорвать сильно укрепленную полосу и сам прорыв тактической глубины обороны может привести к многодневным тяжелым боям. В этом случае не исключался ввод ЭРП для усиления тактического удара в глубине и полного пролома обороны совместно с наступающими войсками. Такой вариант использования ЭРП считался наименее желательным, так как вел к израсходованию его сил еще до начала выполнения основной задачи в оперативной глубине. Но этот вариант нельзя было исключить при прорыве долговременной укрепленной полосы.

Были также разработаны несколько вариантов действий ЭРП в оперативной глубине.

1-й, так называемый короткий, вариант: при отсутствии сколько-нибудь значительных резервов у противника ЭРП сравнительного слабого состава, перехватив вторую оборонительную полосу, сразу обращается в тыл обороны, дабы совместно с атакующими с фронта войсками окружить и уничтожить обороняющиеся гарнизоны. В этом случае в оперативную глубину до 50 км выбрасываются лишь передовые моторизованные отряды и разведка.

2-й, так называемый глубокий, вариант: ЭРП сильного состава устремляется сразу на оперативные резервы противника с целью атаковать и уничтожить их во взаимодействии с авиацией и авиадесантом, высаженным в глубоком тылу. В этом случае весь удар может простираться на глубину до 100 км, а в тылу еще обороняющихся с фронта гарнизонов противника оставляются отдельные блокирующие отряды моторизованной пехоты.

Наконец, 3-й, комбинированный, вариант: ЭРП взаимодействует с другим эшелоном развития, вводимым соседней армией. В этом случае два эшелона развития прорыва, действуя с различных направлений друг другу навстречу, должны замкнуть кольцо окружения вокруг большой группы противника и уничтожить ее.

В том или ином виде все эти варианты нашли свое применение в Великую Отечественную войну.

Затем вся тема наступательной операции была расширена вводом в действие конномеханизированной армией, управляемой фронтовым командованием(5). Таким образом, разработка глубокой операции получила уже стратегический характер. Но так как при этом преследовалось только цель изучения действий конномеханизированной армии, состоящей из нескольких механизированных и кавалерийских корпусов, поддержанных авиацией и авиадесантом, то сфера стратегической операции была еще далеко не охвачена.

Во всяком случае, в Академии Генерального штаба глубокая операция получила дальнейшую разработку, поставившую перед нашей военно-теоретической мыслью ряд новых вопросов. 1936-1937 годы были в этом отношении годами ее нового взлета и оживления. К сожалению, этот подъем продолжался недолго.

Тяжелый период. Весной 1937 года наступили события, потрясшие Красную Армию до основания. Произвол и беззаконие, порожденные культом личности Сталина, распространились на большую часть высшего и старшего командного состава. Их жертвами стали заслуженные, опытные кадры, и армия была по существу обезглавлена. Эти кадры долгие годы руководили обучением армии и оперативной подготовкой ее командного состава, двигали советскую военную теорию, указывая пути ее развития. Теперь они были объявлены «врагами народа», а созданное ими военно-теоретическое учение о новых формах боя и операции было взято под сомнение и объявлено чуть ли не вредительским. Изымались все пособия, официальная и неофициальная военная литература, авторы которой оказались репрессированными, и неизвестно было, чем можно и чем нельзя руководствоваться в военной теории. Даже в Академии Генерального штаба стали бить отбой по основным вопросам глубокой операции, возражая против действий мотомеханизированных соединений впереди фронта и против их использования для развития прорыва в глубину. И все это происходило за год до того, как в германо-польской кампании осенью 1939 года маневренная операция полностью раскрыла свой новый характер.

Отрицательное влияние на признание новых идей оказал также неправильно понятый и обобщенный опыт войны в Испании. Из него был сделан глубоко ошибочный, исторически близорукий вывод, что новые средства борьбы лишь обеспечивают возможность ведения современной атаки, но ничего не изменили в ее характере и формах.
______________
5. Это задание разрабатывал А. В. Кирпичников (ныне генерал-лейтенант в отставке).

После войны в Испании и наших освободительных походов в Западную Белоруссию и Западную Украину в Красной Армии были даже расформированы механизированные корпуса, эти главные ударные силы глубокой операции на земле, и свернуто развитие бомбардировочной авиации — основной ударной силы в воздухе. Такое неоправданное мероприятие лишило теорию глубокой операции основной материальной базы, на которой она развивалась. Расформирование механизированных соединений нанесло армии огромный вред.

Все указанное выше не могло не сказаться на развитии наших теоретических взглядов. В военной мысли было посеяно семя сомнения, и вместо того чтобы углублять и развивать теорию глубокой операции, которая уже стучалась в дверь истории, ее стали на тихих тормозах дезавуировать.

Это, конечно, не могло не возбудить известного разброда в умах молодого командного состава, который после 1937 года был выдвинут на высокие командные посты и должен был в 1941 году принять на себя первые удары, нанесенные немецко-фашистским командованием именно в стиле глубокой операции. То, что эти молодые, честные, смелые начальники не могли в начале войны правильно действовать в водовороте событий, в который они были внезапно вовлечены, в известной степени объясняется тем, что они были недостаточно ориентированы в новом характере глубоких операций, с которыми им пришлось встретиться.

В итоге в 1937-1938 годы произошло известное отклонение от правильной линии развития нашей военной теории, вызвавшее известный застой и неопределенность в этой области. Хотя этот рецидив и оставил тяжелые последствия, он оказался, однако, только временным.
Tags: 1918-1941, ВИЖ, Военная теория, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments