Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Отрывок из рукописи Иссерсона про Тухачевского в журнале "Дружба народов", часть I

Г. Иссерсон

СУДЬБА ПОЛКОВОДЦА

Видному советскому военачальнику, военному ученому и историку Георгию Самойловичу Иссерсону в июне этого года исполнилось бы 90 лет.

Сын петербургского врача, он перед самой революцией окончил Петергофскую школу прапорщиков, участвовал в революционных событиях Февраля и Октября 1917 года, в июне 1918-го добровольно вступил в Красную Армию и за двадцать три года прошел путь от рядового до генерала. Был политбойцом и политработником, освобождал от интервентов советский Север, военкомом полка и бригады воевал с деникинцами и белополяками, в перерывах между боями учился в Военной академии.

Окончив Военную академию, Г. С. Иссерсон служил в оперативных отделах штабов Московского и Ленинградского военных округов и Штаба РККА. Именно в это время появляются его труды с анализом военных действий первой мировой войны, обратившие на себя внимание наших ведущих военных теоретиков. Большой практический опыт дала и работа непосредственно в войсках — в 1927-29 годы Г. С. Иссерсон был начальником штаба стрелкового корпуса.

С 1929 года Г. С. Иссерсон — преподаватель, а затем начальник Оперативного факультета Военной академии РККА имени М. В. Фрунзе, где он работает в тесном контакте с выдающимся советским военным деятелем Михаилом Николаевичем Тухачевским. Вместе с известными военными теоретиками В. К. Триандафилловым, Б. К. Калиновским, Н. Е Варфоломеевым, Н. Н. Шварцем и другими они составили неформальную группу по исследованию вопросов будущей войны, особенно проблем преодоления насыщенной обороны и превращения войны «траншейной» в войну маневренную.

В 1936 году была создана Академия Генерального штаба РККА, где Г. С. Иссерсон, получивший к тому времени первое генеральское знание — комбриг, занял должность начальника кафедры оперативного искусства. Страшные события 1937-38 годов, когда было уничтожено большинство старших и высших командиров Красной Армии, поначалу не коснулись Г. С. Иссерсона, но теория «глубокой операции», активным проповедником которой он был, была объявлена теорией «глубокого предательства». Красная Армия возвращалась к линейной тактике.

Иссерсон не сдался и не замолчал, продолжая отстаивать правильность взглядов своих незаконно репрессированных товарищей и призывал вернуть подготовку РККА в русло современных требований.

Вскоре после советско-финской войны Г. С. Иссерсон, получивший второе генеральское звание — комдив, был отстранен от военной и преподавательской деятельности и в начале июня 1941 года арестован. В марте 1942 года он был осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей с последующим поражением в правах на пять лет и отправлен в Восточную Сибирь.

Шла самая жестокая в истории нашей Родины война. Немцы использовали нашу теорию наступления (в 1935-36 годах гитлеровские генералы Гудериан и Манштейн как офицеры Генштаба присутствовали на маневрах РККА в качестве наблюдателей), доработали ее и, по сути дела, били нас нашим же оружием, а один из создателей передовой военной теории, талантливый военачальник, так нужный в это время стране и народу, вручную формовал на Ангаре кирпичи, катал пимы и долбил киркой мерзлую землю. Может быть, так и остался бы навсегда в вырытом им котловане, но спасло знание латыни — лагерный врач взял его в санитары...

1 июня 1955 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР отменила приговор в отношении Г. С. Иссерсона как необоснованный, и Георгий Самойлович вернулся в Москву. Вернулся — и снова стал жертвой явной несправедливости: его, генерала, уволили в отставку в звании полковника. Сам он из скромности на изменении приказа не настаивал, а его многочисленные ученики, занимавшие тогда важные посты в Министерстве обороны, за него, к сожалению, не вступились.

Будучи в отставке, Георгий Самойлович много работал: сотрудничал в военных журналах, принимал активное участие в издании трудов советских военачальников и в работе кафедры оперативного искусства Академии Генштаба.

Иссерсон скончался 27 апреля 1976 года...

Михаил Николаевич Тухачевский был кумиром Г. С. Иссерсона. Работа, посвященная ему и названная Георгием Самойловичем «Судьба полководца», частично была опубликована в шестидесятых годах в «Военно-историческом журнале». Работа эта не бесспорная, но, несомненно, интересная. Судить о ней мы предлагаем читателю по отрывку, посвященному деятельности Тухачевского в начале гражданской войны и польской кампании 1920 года.


На заре полководческой деятельности

Уже в первый, ранний период своей полководческой деятельности Михаил Николаевич Тухачевский сыграл большую роль в истории создания Красной Армии.

Новую рабоче-крестьянскую армию на классовых началах приходилось создавать на обломках старой, разложившейся царской армии. Тухачевский одним из первых
приступил к практическому осуществлению этой важной задачи в 1918 г. Вместе с В. В. Куйбышевым он дельно взялся за формирование 1-й армии на Восточном фронте и в короткий срок реорганизовал ее на регулярных началах. С командования этой армией и начался полководческий путь Тухачевского.

Не во всем Тухачевскому удавалось добиться успеха. Как и многим другим большим полководцам, ему пришлось испить и горькую чашу неудачи.

Особенно значительной с военной точки зрения была эта неудача в походе на Вислу в 1920 г. Впоследствии в узком кругу Тухачевский, обычно скупой на слова, говорил об этом с горечью, понимая, что в годы Гражданской войны он был еще очень молод, ему был еще свойственен известный романтизм в стратегических решениях, не всегда обоснованный расчет времени и пространства. Умудренный опытом и возмужавший, он в последующие годы это хорошо осознавал.

Однако не эти неудачи определяли лицо Тухачевского как полководца. Несмотря на них и вопреки им, Тухачевский вышел из Гражданской войны как победитель и сохранил за собой этот авторитет.

Во всем полководческом искусстве Тухачевского сохраняют свое огромное поучительное значение решительность и целеустремленность оперативного замысла, которые каждый раз лежали в основе его действий и руководили им при развитии операции. Таковы действия Тухачевского на посту командующего 5-й армией Восточного фронта, сделавшие его известным как «завоеватель Сибири и победитель Крыма». Так в то время еще называл его Сталин, когда сообщал по прямому проводу в Ростов, что туда едет Тухачевский, чтобы вступить в командование Кавказским фронтом.

Оперативный план Тухачевского на Северном Кавказе весною 1920 г. преследовал решительные цели — отрезать деникинской армии пути отхода на Новороссийск, окружить ее и уничтожить. Цель эта не была достигнута. Основным кадрам деникинской армии удалось уйти на Новороссийск и эвакуироваться. Мы поплатились за это созданием врангелевского фронта в Крыму, который к тому времени оставался в руках белых. Пора сказать правду об этом событии Гражданской войны, причиной которого было неправильное, с точки зрения оперативной целесообразности, направление действий Конной армии Буденного. Деникину была открыта дорога на Новороссийск, и это дало ему возможность уйти от неминуемого окружения, которого добивался Тухачевский (1).

В своих мемуарах «Пройденный путь» маршал С. М. Буденный, к сожалению, совсем не говорит об этом и бросает тень на Тухачевского.

С тех пор и начинаются неприязненные отношения Буденного с Тухачевским. Уже тогда, в операции против Деникина, Буденный не мирился с превосходством Тухачевского, не хотел признавать его стратегического авторитета и, состоя в его оперативном подчинении, не выполнял его директив

Мы увидим далее, к каким катастрофическим последствиям это привело в Польской кампании 1920 г.

В 1920 году

Война с белополяками занимает совершенно особое место в истории Гражданской войны. На польском фронте Красная Армия сражалась не против внутренней контрреволюции, а нанесла удар по иностранным интервентам.

Тухачевский был достоин того, чтобы стать во главе красных армий, наносивших удар на Варшаву, к северу от Полесья. Наступление на Варшаву имело огромное политическое значение и могло изменить все международное положение.

«Приближение нашей армии к Варшаве, — говорил В. И. Ленин на IX Всероссийской партийной конференции, — неоспоримо доказало, что где-то близко к ней лежит центр всей системы мирового империализма, покоящейся на Версальском договоре»(2).

Командуя в 1920 г. армиями Западного фронта, Тухачевский достиг высокого взлета своего стратегического искусства. Его план наступления Западного фронта по своему грандиозному масштабу и величественному замыслу глубоко охватывающего маневра правым флангом в обход Варшавы с севера и запада может быть поставлен в один ряд с наиболее выдающимися образцами военного искусства(3).

Основное, что характеризует план Тухачевского, — это широта замысла, решительная цель и глубокий прицел. По своему выполнению план этот не был безупречен, глубокий замах правым крылом вокруг Варшавы при слабом обеспечении левого фланга таил в себе известную опасность. Обходный маневр правым крылом не был обеспечен прочным базированием оси захождения, и в этом была ахиллесова пята плана Тухачевского.

Впоследствии в частных разговорах с работниками Генерального штаба он открыто признавал это и всегда говорил об этом с нескрываемым волнением, тяжело переживая
провал столь блестяще начатого наступления на Варшаву, которое, по мнению В. И. Ленина, потрясло основы самого Версальского мира.

Если бы Тухачевский написал свои воспоминания о пройденном полководческом пути, он, вероятно, сказал бы об этом. Но он, несомненно, сказал бы и о многом другом, о чем все еще умалчивает история.

Однако таких воспоминаний Тухачевский не оставил и оставить не мог. О походе 1920 г. сохранилась лишь его небольшая работа «Поход на Вислу», представляющая собой
изложение его лекций, прочитанных в Военной академии в феврале 1923 г. В этой работе Тухачевский разъясняет план операции Западного фронта и мотивы, которыми он руководствовался, ставя своей целью выйти правым ударным крылом за Вислу.

Конечно, многого он в этой работе не договаривает и не может в ней сказать о том, что привело к крушению Варшавской операции в 1920 г. Ведь до рубежа рек Нарев и Западный Буг наступление развивалось с огромным успехом и противник, разбитый в ряде сражений, отступал расстроенный, не в состоянии задержаться и оказать сопротивление.

Автор этих строк, участник наступления к Висле, помнит, как при подходе к рубежам рек Неман и Нарев наши войска, вдохновленные лозунгом «Даешь Варшаву!», проходили по 30 км в день, сбивая и гоня перед собой противника. 3-й Конный корпус, предводимый выдающимся кавалерийским начальником Г. Д. Гаем, обгонял справа отходящие колонны белополяков и громил их под Гродно, Ломжей и Остроленкой. Никто не сомневался в успешном исходе операции.

Но вот, перейдя линию рек Нарев и Буг, весь Западный фронт как бы повис в воздухе, потому что ось глубокого захождения оказалась без опоры, а вся операция — без прочной операционной базы.

Еще и ныне высказывается точка зрения, которую в свое время выразил начальник кафедры военной истории Военной академии имени М. В. Фрунзе В. А. Меликов: в 1920 г надо было остановиться на Западном Буге. Это мнение, не лишенное аргументации (надо было перегруппироваться и подтянуть тылы), могло быть выдвинуто, конечно, только постфактум, когда рассуждение ведется с открытыми картами и когда известно все, что случилось потом.

Это обычная, весьма часто встречающаяся ошибка военного историка, не умеющего поставить себя в то конкретное положение, в котором полководец находился тогда, когда принимал решение. Нужно совершенно не представлять себе всей реальной обстановки наступления на Варшаву, чтобы выдвинуть идею остановки на Буге. Если бы тогда, в 1920 г., по достижении рубежа Западного Буга кто-либо заикнулся бы об остановке, его сочли бы либо предателем, либо сумасшедшим. При небывалом политическом подъеме в наступающих войсках такая нелепая мысль никому и в голову прийти не могла.

Вот почему Тухачевский считал, что «при том потрясении, которому подвергалась польская армия, мы имели право и должны были продолжать наше наступление. Задача была трудная, смелая, сложная, но задачами робкими не решаются мировые вопросы». Так думал Тухачевский, и в этом был весь стиль его революционной стратегии. Он признает, что «войска Западного фронта были истощены и ослаблены: но зато они были сильны духом и не боялись противника». И поэтому он считал, что «вдвое-втрое сильнейший противник не мог остановить нашего наступления».

В. И. Ленин тоже считал необходимым продолжение наступления и даже в кризисной обстановке послал 13 августа телеграмму Реввоенсовету Западного фронта, в которой
писал: «Наступление поляков делает для нас очень важным усилить свой нажим, хотя бы на несколько дней. Сделайте все возможное, издайте, если считаете полезным, приказ
войскам о том, что, удесятерив усилия теперь, они обеспечат России выгодные условия мира на много лет»(4).

История никогда не простила бы Тухачевскому, если бы он, дойдя до Буга, остановился. Ведь именно это и нужно было отступающей, расстроенной армии белополяков, чтобы выиграть хоть несколько дней, привести себя в порядок, перегруппироваться и перейти в контрнаступление. Задача заключалась в том, чтобы не дать им возможности это сделать. Поэтому наступать и преследовать до конца, до достижения решающей цели — этот стиль полководческого искусства Тухачевского в обстановке 1920 г. был оправдан.

На этот раз победа не была достигнута. Тухачевского ждало поражение. Как известно, В. И. Ленин не сделал ему ни единого упрека. Но он, вероятно, поставил бы ему в вину, если бы Тухачевский приостановил успешно развивавшееся наступление, преследовавшее столь важную политическую задачу.

Суть вопроса заключалась не в том, останавливаться или не останавливаться на Буге, а в том, как оперативно обеспечить дальнейшее наступление, которое, продолжаясь по инерции, с каждым пройденным километром ставило Западный фронт во все более опасное положение.

Понимал ли это Тухачевский?

Сначала нет, и он этого впоследствии не отрицал. Он только серьезно беспокоился за состояние своих тылов и еще в июле доносил в РВС Республики, что базы и тылы сильно отстали, восстановление разрушенных железных дорог идет медленно и в снабжении войск наступают перерывы.

Но в ставке(5) Главкома плохо понимали запросы Тухачевского. Поспешный отход белополяков там принимали за их разгром (обычная ошибка недальновидной стратегии) и собирались даже снять с Западного фронта некоторые части. Только благодаря энергичным протестам Тухачевского это несправедливое решение не было осуществлено. Уже здесь Тухачевскому пришлось вступить в борьбу с Главным командованием.

Однако в оперативном развитии событий Тухачевский не видел на первых порах никакой особой опасности и верил в успех. Эту веру укрепляло в нем предпринятое 2 августа 1920 г. решение Политбюро ЦК об объединении под командованием Западного фронта всех сил Западного и наступавшего к югу от Полесья Юго-Западного фронтов, дабы целеустремленно и концентрически направить их на разгром варшавской группировки противника. Это решение было утверждено Пленумом ЦК 5 августа 1920 г.

Уверенный в том, что Юго-Западный фронт будет искать тесного взаимодействия с Западным фронтом в Люблинском направлении, Тухачевский считал, что «мы могли и должны были решиться на наше наступление на Вислу и что это наступление имело полное основание на успех».

Однако принято е по предложению Ленина важнейшее постановление ЦК об объединении действий фронтов на Варшавском направлении не выполнялось с самого начала и саботировалось командованием Юго-Западного фронта (комвойск — А. И. Егоров, член РВС — И. В. Сталин).

Руководители фронта, видимо, не смирились с тем, что общее командование возлагается на Тухачевского и что они, таким образом, устраняются от столь решающей операции и не могут разделить успех. Мелочные интересы личного престижа возобладали здесь над военно-политической целесообразностью и стратегической необходимостью государственного значения.

Редкое в истории нашей партии игнорирование важнейшего постановления ЦК произошло как раз на ответственном этапе развития большой наступательной операции.

Командование Юго-Западного фронта вместо того, чтобы искать тесного взаимодействия с Западным фронтом в концентрическом наступлении в северо-западном направлении на Люблин, повернуло значительно раньше (примерно с 12 июля) лицом на юго-запад, направив 1-ю Конную армию от Ровно на Дубно. После принятия постановления ЦК, явно игнорируя его, фронт продолжал сосредоточивать свои главные силы на Львовском направлении, где, по некомпетентному и упрямому мнению Сталина, якобы лежал центр тяжести всей польской кампании.

Нашим военным-историкам необходимо сказать свое веское слово по этому вопросу и раскрыть политическую ошибку Сталина в 1920 г., сознательно допущенную и повлекшую за собой столь тяжелые стратегические последствия.

Чем мог руководствоваться Сталин, упорно отстаивая свое решение наносить главный удар на Львов? Имелись ли для этого какие-либо разумные политические или стратегические доводы? Ведь он не раз повторял, что самое важное в стратегии — это правильный выбор направления главного удара. А главное направление лежало в 1920 г. на Варшаву. В. И. Ленин при оценке кампании это неоднократно подчеркивал.

О каком же главном значении Львовского направления можно в свете этой ленинской оценки говорить, если нанесение главного удара Юго-Западного фронта на Львов эксцентрически расходилось с наступлением Западного фронта на Варшаву и в корне разрушало взаимодействие с ним?

Стратегически даже падение Львова не могло иметь значения для успешного исхода операции Западного фронта и не могло оказать влияния на взятие Варшавы. «Кто же ходит на Варшаву через Львов?» — иронически и с горечью заметил позже Ленин(6).

Вопрос этот, простой и очевидный, не требующий особой аргументации, был впоследствии на многие годы затуманен, осложнен и искажен. Но в те кризисные дни, когда под Варшавой развернулось сражение, решавшее участь всей кампании, он ясно обнажил всю свою остроту и вселял тревогу в каждого, кто имел здравый рассудок.

Когда перед Тухачевским открылась вся страшная картина расходящихся направлений наступления Западного и Юго-Западного фронтов, таившая в себе грозную опасность для его левого фланга, представленного одной слабой Мозырской группой и оставлявшая его один на один со всей главной варшавской группировкой противника, он ужаснулся и, как потом рассказывал, несколько часов оставался в глубоком раздумье.

В ходе крупной операции бывают такие минуты, когда перед полководцем вдруг раскрывается весь узел завязавшихся событий и в уже проясняющихся очертаниях предстает грозная перспектива их возможных и неизбежных последствий.

Такие именно минуты наступили для командующего Западным фронтом. Теперь Тухачевский начинал понимать, чем это грозит. Времени для исправления положения оставалось уже мало; оно исчислялось уже днями и часами. Но слишком поздно еще не было.

В эти часы Тухачевский проявил огромную оперативную энергию; он не отходил от провода с Москвой. Своей настойчивостью он добился от Главкома 11 августа запоздалой директивы Юго-Западному фронту прекратить наступление на Львов и перенацелить 12-ю и 1-ю Конную армии на Люблин.

Однако командование Юго-Западного фронта отказалось выполнить эту директиву. По настоянию Тухачевского последовало ее подтверждение, но и на этот раз Сталин не подписал приказ о повороте 1-й Конной армии на северо-запад(7).

Наконец после большой потери времени передача 1-й Конной армии в оперативное подчинение командованию Западного фронта формально состоялась. Однако выполнить директиву о ее выводе из-под Львова и направлении на Владимир-Волынский отказалось теперь командование 1-й Конной (командарм — С. М. Буденный, член РВС — К. Е. Ворошилов). Когда же после подтверждающего категорического приказа Тухачевского командование Конармии начало наконец вяло и нехотя эту директиву выполнять, критические часы были исчерпаны. Несколько дней назад положение можно было еще спасти, но теперь (20 августа) эта возможность была упущена. Время, предоставленное ходом событий, истекло (8).

Ударная группа Пилсудского, в тыл которой могла «вцепиться» Конармия, если бы она была своевременно выведена из-под Львова и направлена на северо-запад, уже развивала свое контрнаступление на ничем не обеспеченный левый фланг Тухачевского и, опрокинув его, прижимала главные силы Западного фронта к границе Восточной Пруссии. Армии Западного фронта, уже находившиеся на подступах к Варшаве, не смогли ее взять и потерпели поражение.

Как стратег и полководец Тухачевский показал себя в походе 1920 г. достойным великих идей Ленина: он понимал их и верил в них. Он был стратегом ленинского стиля. Вот почему он так рвался в Варшаву. Тухачевский видел в этом важную политическую задачу, имевшую в то время огромное международное значение.

Такого стратега не оказалось в командовании Юго-Западным фронтом. Наоборот, там шли вразрез с ленинским пониманием основной политической задачи польской кампании 1920 г. Не уяснили себе этой задачи по-ленински и в ставке Главного командования.

В тезисах ЦК от 23 мая 1920 г. «Польский фронт и наши задачи» говорилось, что войну с панской Польшей надо рассматривать «не как частную задачу Западного фронта, а как центральную задачу всей рабоче-крестьянской России».

Но в Главном командовании не понимали всего значения наступления на Варшаву, не старались объединять усилия двух фронтов на основном, Варшавском направлении и не заботились о своевременном усилении и пополнении сил Западного фронта, игравшего главную роль во всей кампании.

Тухачевскому приходилось решать вопросы, которые выходили за пределы его компетенции как командующего фронтом и составляли прямую обязанность Главного
командования. Таким образом, он вынужден был брать на себя иногда непосильные задачи. Но, невзирая на эти трудности, он уверенно шел вперед.

При этом он ведь еще не знал, что впоследствии, в октябре 1920 г., В. И. Ленин скажет: «Вопрос стоял так, что еще несколько дней победоносного наступления Красной Армии, и не только Варшава взята (это не так важно было бы), но разрушен Версальский мир»(9).

Не являются ли эти слова лучшим оправданием наступательной стратегии Тухачевского в 1920 г.?

Кто виноват?

В 1920 г. в войне с белополяками мы были близки к победе.

Однако победа не была достигнута. Варшава не была взята, и план Тухачевского не удался. Он был сорван. Кто же в этом виноват? Теперь история может и должна прямо ответить на это вопрос.

Вину за это несут, главным образом, И. В. Сталин, А. И. Егоров, С. М. Буденный и К. Е. Ворошилов, бывшие тогда руководителями Юго-Западного фронта и l-й Конной армии. Основную роль в провале операции сыграло упорное нежелание Сталина, а потом Буденного и Ворошилова идти на северо-запад, на концентрическое соединение с Западным фронтом под Варшавой.

Это нежелание выходит за пределы стратегического и политического значения и должно быть отнесено к мотивам субъективного и этического порядка. Руководители Юго-Западного фронта и Конармии, видимо, рассуждали так Тухачевский рвется на Варшаву и может ее взять. Так мы возьмем, по крайней мере, Львов и не дадим Тухачевскому одному разделить лавры победы.

Однако Львов не взяли, но всю кампанию провалили. Впрочем, если его даже и взяли, ничего бы не изменилось и Западный фронт с оголенным левым флангом все равно потерпел бы поражение.

Мелкое, субъективистское отношение к решению важнейших политических и стратегических задач и явное стратегическое местничество лишили Западный фронт в
1920 г. взаимодействия с Юго-Западным фронтом, и это должно быть жестоко осуждено.

История знает примеры, когда из соображений узкого, эгоистического характера одна армия не приходит на помощь другой и спокойно взирает на ее разгром. Хотя, выдвинувшись на 2-3 перехода, могла бы ее поражение превратить в общую победу. Так было в начале 1-й мировой войны в Восточной Пруссии, когда l-я армия П. К. Ренненкампфа, одержав победу над немцами под Гумбиненом, осталась стоять на месте, в то время как центр 2-й армии А. В. Самсонова был окружен и погиб.

Но ведь были совсем другие времена, то была совсем другая армия.

Для армии пролетарской революции и ее командного состава, вышедшего из трудового народа, это было чуждым и уродливым явлением.

В кампанию 1920 г. Тухачевский, несмотря на некоторые допущенные им оперативные ошибки, усугубившие его положение, потерпел поражение, в основном, из-за этого местничества и стал его жертвой.

Много приводилось доводов в оправдание действий Юго-Западного фронта на Львовском направлении. В целях субъективистского извращения исторических событий 1920 г. были написаны целые тома. Говорилось о невозможности перегруппировки Конармии из-под Львова на Люблинское направление. И нельзя было из боя выйти, хотя никаких особых боев под Львовом не было. Приводились и другие доводы в угоду Сталину для оправдания его действий и доказательства их правильности.

Военные историки, выдвигавшие эти доводы, вырывали отдельные факты и события из общего военно-политичecкoгo контекста и рассматривали их вне всякой связи с конкретными условиями. Сколь ничтожны и мелочны все эти доводы, когда дело шло о достижении победы, которая, по мнению В. И. Ленина, могла оказать решающее влияние на все международное положение.

Никакие усилия не могли быть чрезмерными, если речь шла о достижении столь важной политической и стратегической цели. В Великую Отечественную войну советские войска не раз показывали, что они на такие героические усилия способны и несут в себе эту славную традицию еще со времен суворовского перехода через Альпы. Меньше всего пристало командованию Конармии, вершившей большие дела в Гражданскую войну, приводить в пользу невозможности перегруппировки из-под Львова доводы относительно малочисленности войск, отсутствия подвоза, усталости конского состава и тому подобное. Руководителей 1-й Конной' армии, сыгравшей историческую роль в Гражданской войне, это, во всяком случае, не украшает.

Защитникам действий Конармии можно было бы, наконец, привести мнение французского полковника Луара, состоявшего при генерале Вейгане, который, как известно, в 1920 г. был послан спасать Пилсудского от разгрома.

В майском номере польского журнала «Беллона» за 1925 г. полковник Луар писал:

«Что стало бы с польским маневром, если бы Буденный всей Конной армией обрушился на контратакующие с Вепржа войска, ничем не обеспеченные с юга, а не упорствовал в своем желании пожать лавры, ведя бесполезные боевые действия под Львовом?»

И, отвечая на этот вопрос, он продолжает:

«Операция польских войск потерпела бы полный крах. Какие бы это имело последствия, даже трудно себе представить».

В таком же духе высказался и сам Пилсудский. В труде «1920 год» он пишет, что организация его контрманевра в сторону Брест-Литовска «таила в себе грозную опасность, которая могла превратить руководимый им маневр в чрезвычайно рискованное предприятие, ибо ... он открывал входные ворота для Конной армии Буденного».

«Можно было ожидать, — пишет Пилсудский, — что через короткий промежуток времени я буду иметь на своих непосредственных тылах марширующую от Сокаля на Грубешов армию Буденного...»

Но Конармия не маршировала в тыл ударной группе Пилсудского, а топталась на месте в бесполезных действиях под Львовом.

Никогда и никакими доводами Сталин, Ворошилов и Буденный и их позднейшие защитники не смогут оправдать этот печальный факт перед историей.

Поражение является всегда тяжелым испытанием для полководца и обнажает всю его натуру, его положительные и отрицательные стороны. Нужно признать, что Тухачевский по своей молодости(10) и недостаточной еще опытности в ведении крупных стратегических операций в тяжелые дни поражения его армий на Висле не смог оказаться на должной высоте, хотя и проявил широкое понимание обстановки в масштабе всего польского театра войны. Впервые оказавшись в таком положении, неся огромную ответственность перед Революцией, он переживал в августовские дни 1920 г. большую трагедию.

Проявив кипучую энергию, чтобы спасти положение, он при этом должен был бороться не только с волей противника на фронте, но и с тем противодействием своим планам и решениям, которое он встречал со стороны Главного командования, руководства Юго-Западного фронта и Конармии. Морально эта борьба была для него, молодого коммуниста и командующего, не имевшего еще признанного авторитета и возможности требовать безусловного выполнения своих директив, тяжелейшим фактором. Под мучительным бременем этой борьбы, не имея должной поддержки, Тухачевский упустил время для трудной, но все же возможной перегруппировки с далеко зашедшего правого крыла к своему центру и левому флангу, атакованному всей ударной группировкой Пилсудского.
Наконец, когда катастрофа разразилась, он, может быть неосознанно, не смог целиком выполнить долг полководца перед войсками, попавшими в беду.

В то время, когда на Висле разыгрывалась тяжелая драма и когда обессиленные войска Западного фронта без патронов и снарядов, без снабжения и без управления сверху дрались за свое существование, прижатые к восточно-прусской границе, Тухачевский со своим штабом находился далеко в тылу. Все его управление ходом операции держалось на телеграфных проводах, и, когда проводная связь была прервана, командующий оказался без войск, так как не мог больше передать им ни одного приказа. А войска фронта остались без командующего и без управления. Весь финал операции разыгрался поэтому без его участия.

На такой системе управления, когда полководец со своим штабом находится далеко в тылу и все поле сражения расстилается перед ним на карте, сказалось, конечно, влияние опыта Первой мировой войны и установившаяся на ней практика. В годы Гражданской войны Тухачевский не мог еще отрешиться от старого опыта, характерного для условий линейной стратегии, и поэтому остался безучастным зрителем разгрома своих армий. Тем тягостнее были его переживания.

Когда Тухачевскому стала ясна картина уже разразившейся катастрофы и когда он уже ничего не мог сделать, он заперся в своем штабном вагоне и весь день никому не показывался на глаза. Только сам он мог бы рассказать, что тогда передумал.

Долгие годы спустя в частной беседе он сказал только, что за этот день постарел на десять лет, намного вырос и понял все значение мысли Клаузевица о «трениях» на войне.

Можно было только догадываться, о каких «трениях» говорил Тухачевский. Но он, несомненно, имел в виду те «трения», которые пришлось ему испытать в своих отношениях с Главным командованием, руководством Юго-Западного фронта и Конармии и которых он не смог побороть. Во всяком случае, смысл высказывания Тухачевского заключался в том, что в 1920 г. он потерпел поражение не столько от белополяков, сколько от этих «трений».

Присутствовавший при этом разговоре Иероним Петрович Уборевич спросил Тухачевского, почему он в эти критические дни на Висле не появился среди своих войск и не организовал лично их прорыва из окружения к северу от Варшавы. Уборевич сказал, что пробивался бы к своим войскам любыми средствами — на машине, на самолете, наконец, на лошади — и, взяв на себя непосредственное командование, вывел бы их из окружения. В этих словах был, между прочим, весь Уборевич — солдат революции, каким его знали соратники.

Подумав, Тухачевский ответил, что роль командующего фронта тогда понималась иначе, и добавил, что сейчас, конечно, учить и воспитывать высший командный состав на этом примере нельзя и что в трудном положении высшие командующие должны брать на себя руководство войсками.

Впоследствии на всех своих оперативных военных играх Уборевич особенно резко подчеркивал это требование к высоким командным инстанциям и ставил их в самое сложное положение, требуя, чтобы они сами выводили свои войска из окружения.

Во время тяжелых боев Великой Отечественной войны советские генералы не раз показывали тому пример, и многие пали при этом, выполняя свой высокий долг. С глубоким признанием история должна вспомнить таких генералов, как М. Г. Ефремов, Л. Г. Петровский, М. П. Кирпонос, М. Г. Хацкилевич и многих, многих других.

Во всяком случае, Тухачевский не может нести ответственности перед историей за то, что в условиях 1920 г. ценой своей жизни не спас положение. Лично он был уже не в состоянии это сделать. А своей последующей деятельностью он до конца оправдал свою жизнь. Выводы, которые Тухачевский извлек из польской кампании, еще раз подтверждают глубокое понимание им задач военной стратегии вообще и задачи стратегии 1920 г. на польском фронте - в частности.
Tags: 1918-1941, журналы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments