Из истории «Военно-исторического журнала» и «Красной звезды», а также немного о Мехлисе
Командарм 1 ранга Б.М. Шапошников: «ТАКОЙ НОМЕР СЕЙЧАС НЕЛЬЗЯ ВЫПУСКАТЬ, ОН ПОССОРИТ НАС С ГЕРМАНИЕЙ!»
Автор публикуемого материала Евгений Арсеньевич Болтин — потомственный российский дворянин, род которого ведет свое начало от безвестного татарина Болта, перешедшего в XVI веке на службу русскому царю. Дед Евгения Арсеньевича – Александр Арсеньевич — капитан первого ранга российского Военно-морского флота, начинавший морскую службу мичманом на фрегате «Паллада» и открывший, будучи капитаном парохода «Америка», бухту Находка в Японском море. Отец — Арсений Александрович — также российский морской офицер, капитан первого ранга.
Е.А. Болтин — генерал-майор, доктор исторических и кандидат военных наук, профессор, в прошлом ответственный редактор газеты «Красная звезда», журнала «Техника молодежи», по сути возглавлявший одно время «Военно-исторический журнал», сотрудник Совинформбюро, преподаватель Военной академии имени М.В. Фрунзе, более 10 лет являлся профессором Высшей дипломатической школы, затем Дипломатической академии МИД СССР.
Евгений Арсеньевич оставил нам свои воспоминания, но это не мемуары в строгом смысле слова, а как бы личные впечатления об отдельных эпизодах жизни и людях, с которыми ему довелось встречаться и работать. Среди них Маршал Советского Союза Б.М. Шапошников, писатели И. Эренбург, Е. Петров, Н. Афиногенов, зарубежные журналисты и др. Сегодня мы публикуем воспоминания Евгения Арсеньевича о выпуске первого номера «Военно-исторического журнала» и его работе в должности ответственного редактора «Красной звезды».
В начале апреля 1939 года ЦК ВКП(б) принял решение о создании «Военно-исторического журнала», органа Народного комиссариата обороны СССР. Это было вызвано требованием времени. С нарастающей скоростью приближалась война, которой угрожал человечеству немецкий фашизм и которая не могла не стать войной против страны социализма. В марксистско-ленинской исторической науке все возрастающее значение приобретал опыт минувших войн, особенно Первой мировой (1914—1918 гг.) и Гражданской (1918—1921 гг.). Между тем если в первые годы советской власти у нас издавались периодические печатные издания, специально посвященные военно-политическому опыту молодого советского государства, такие, например, как журнал «Война и Революция», в последующем внимание к изучению и пропаганде советской военной истории заметно ослабло. Так что журнал, посвященный военной истории, был нужен, и объявление о его выпуске сразу же дало десятки тысяч подписчиков.
Ответственным редактором нового издания стал крупный военный деятель и ученый, начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников. Я же, будучи в то время начальником научно-исследовательского отдела Военной академии имени М.В. Фрунзе, был назначен его заместителем.
Естественно, что Б.М. Шапошников не мог уделять сколько-нибудь значительного времени журналу, и возглавляемая им редколлегия существовала номинально, что повышало мою самостоятельность. С помощью ответственного секретаря В.В. Воронина и нескольких сотрудников я горячо взялся за организацию журнала. За лето мы подготовили первый номер и 21 августа получили из Военного издательства сигнальные экземпляры. Весь тираж (40 тыс. экземпляров) был готов, осталось получить разрешение на его распространение. Сигнальные экземпляры я представил Б.М. Шапошникову и разослал членам редколлегии.
В моей памяти не удержалось точно содержание первого номера, но нетрудно себе представить, что в соответствии с переживаемым миром моментом подготовки войны гитлеровской Германией общее его направление было антифашистским и политически острым. Мы привлекли к участию в номере ряд маститых авторов — академиков и профессоров. Исторический анализ и осуждение германского милитаризма были основным содержанием большинства материалов, вошедших в первый номер.
Не скрою, я гордился тем, что нам удалось всего лишь за 4 месяца на голом месте создать новый журнал, объем которого достигал 14 печатных листов. Домой шел с чувством удовлетворения.
На следующий день, 23 августа 1939 года, произошло важное политическое событие: в Москве был подписан советско-германский договор о ненападении. Утром в четверг весь мир уже знал об этом. Знал, конечно, и я, отправляясь, как обычно, на работу. Дорогой думал: «Слава Богу, журнал отпечатан!» И хотя было ясно, что Советско-германский пакт заставит нас изменить общее направление журнала, я был доволен, что дело сделано и первый номер готов.
В таком настроении пришел в редакцию, размещавшуюся в 1-м доме Народного комиссариата обороны, напротив здания Генерального штаба.
Раздался телефонный звонок.
«Голубчик, — услышал я голос Б.М. Шапошникова (это была обычная для него формула обращения к подчиненным), — что вы думаете делать с первым номером «Военно-исторического журнала?» «Как что? — ответил я. — Журнал отпечатан, тираж готов и мы должны дать распоряжение о его рассылке». «Но ведь такой номер сейчас нельзя выпускать, — сказал Борис Михайлович, — он поссорит нас с Германией!» «Журнал подписан в печать до заключения пакта, и я считаю, что наши новые отношения с Германией не меняют дела», — самоуверенно заявил я.
К слову сказать, Борис Михайлович был человеком чрезвычайно мягким и вежливым. Он ничего не ответил и положил трубку.
Я довольно близко знал Б.М. Шапошникова по Военной академии имени М.В. Фрунзе, начальником которой он был в 30-е годы, когда я вначале учился на оперативном факультете, а затем стал старшим преподавателем. Относился я к нему с большим уважением, но без страха, несмотря на огромную разницу в положении и воинском звании.
Не поняв подлинного значения этого телефонного звонка, довольный тем, что отбил атаку на журнал, я искренне считал, что дата подписания в печать до 23 августа решает вопрос и позволяет оставить его содержание без перемен.
Через полчаса я получил по телефону распоряжение явиться к начальнику Главного политического управления РККА армейскому комиссару 1 ранга Льву Захаровичу Мехлису. Поскольку это была моя первая встреча с ним, я только знал, что он начальник властный, резкий и весьма влиятельный.
Секретарь без задержки распахнул передо мной дверь в кабинет — длинную комнату, в конце которой за большим письменный столом сидел Мехлис.
Я представился по уставу. Мехлис поднял со стола злополучный журнал и голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил: «Что это такое?» «Первый номер ”Военно-исторического журнала”», — ответил я и поспешил добавить, что он вышел из печати четыре дня тому назад.
Не отвечая мне, Мехлис приказал секретарю соединить его по телефону с начальником Военного издательства майором Копыловым. Я по-прежнему стоял навытяжку у входа в кабинет. Мехлис задал Копылову вопрос: «В каком положении у вас «Военно-исторический журнал?»
Копылов, по-видимому, доложил о готовности журнала к рассылке.
«Весь тираж уничтожить, — последовало распоряжение, — и в кратчайший срок выпустить новый номер».
Не опуская трубки, Мехлис спросил меня: «Сколько времени вам понадобится для подготовки нового номера?»
Быстро сообразив, что у нас с Ворониным уже готов второй номер, мы получили верстку, можно взять часть материалов и быстро заменить «сакраментальные» статьи первого номера, я ответил: «Через одну неделю».
Мехлис посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Опытный газетчик, он знал, что значит подготовить номер журнала и, по-видимому, не поверил мне.
«Хорошо, — сказал Мехлис и добавил Копылову: — Через две недели дать тираж нового номера! — А вы, — обратился он ко мне, — представьте мне верстку. Да проследите, чтобы все экземпляры первого журнала, включая и сигнальные, были уничтожены!»
На этом вопрос был решен. Выдержав срок, через неделю я представил верстку и получил добро на выпуск в свет нового первого номера журнала.
Вспоминая об этом, думаю: «Каким же политически незрелым редактором оказался я тогда, и как многому мне надо было учиться!»
Весь тираж первого номера журнала, включая и сигнальные экземпляры, был пущен под нож, но я до сих пор сожалею, что не оставил себе хотя бы одного экземпляра. Подумать только, какой библиографической редкостью он был бы теперь!
Выходные данные первого номера журнала.
* * *
Ровно год я проработал в «Военно-историческом журнале». С Мехлисом после своего первого визита к нему 24 августа 1939 года я не встречался, но знал, что он интересуется журналом и следит за ним. Поэтому я не был особенно удивлен, когда в 11 часов вечера 5 мая 1940 года меня вызвали из дома к нему.
Причина вызова оказалась для меня совершенно неожиданной. Лев Захарович вручил мне копию постановления Политбюро ЦК ВКП(б) о назначении меня ответственным редактором центрального органа Министерства обороны — газеты «Красная звезда». Это назначение Мехлис объяснил необходимостью «военизировать» газету, которая, по его оценке, неудовлетворительно выполняла роль главного органа военной печати, что особенно ясно сказалось на фоне уже начавшейся в Европе Второй мировой войны.
«Немедленно поезжайте в редакцию, — сказал Мехлис. — Завтра газета должна выйти за вашей подписью. В пять часов утра доложите мне сигнальные полосы».
Коллектив редакции встретил меня хорошо. В его составе были такие талантливые (в то время еще начинающие) журналисты, как А.Ю. Кривицкий, П.Д. Корзинкин, М.А. Вистинецкий. Одним из моих заместителей наряду с Д.И. Ортенбергом был опытный военный журналист Н. Осипов. Но было и немало людей безынициативных, более всего боявшихся как бы чего не вышло. Пришлось в связи с этим состав редакции в значительной мере обновить и пополнить. Ценными новыми сотрудниками оказались майор (впоследствии полковник) В.И. Дерман, полковник в отставке М.П. Толченов, майор Н.Н. Денисов (впоследствии полковник, заведующий военным отделом «Правды»). Весьма важным было участие в газете профессора А.С. Ерусалимского, во время войны возглавившего международный отдел.
Однако необходимо было не только привлечь новых сотрудников, но и изменить весь стиль работы редакции, сложившийся под влиянием общего распорядка работы в руководящих органах. В Министерстве обороны, Главном политическом управлении РККА, аппарате ЦК ВКП(б) в то время господствовал порядок авральной ночной работы. Скажем, Л.З. Мехлис не уезжал домой раньше 5—6 часов утра и требовал от ответственного редактора газеты ежедневного (вернее, еженочного) доклада, принимая меня не раньше 3—4 часов утра. Отсюда вся работы редакции строилась так, что сотрудники являлись в 16—17 часов, и весь аппарат приходил в действие лишь с 21 часа и сидел на месте всю ночь. Ответственный состав редакции покидал ее в 6—7 часов утра, а ведь днем надо было быть на месте, чтобы поддерживать связь с учреждениями, авторами и т.д.
Присмотревшись, я решил сломать эту систему и перевести основной состав редакции на нормальный рабочий день. Одним из первых моих распоряжений стал приказ о переходе на рабочий день с 9 до 16 часов. В это время все обязаны были быть на месте. После 16 часов и до подписания номера в печать в каждом отделе должны были оставаться лишь по 1—2 дежурных сотрудника. Мои заместители, а также ответственный секретарь и его заместитель по очереди дежурили ночью. И только для ответственного редактора не существовало послабления — мне надлежало быть на месте всегда.
Новый порядок вначале вызвал неудовольствие части сотрудников. Пришлось провести ряд обсуждений, вынести вопрос на партийное собрание. В конечном счете эта система работы не только была реализована, но и встретила общее одобрение.
Газета значительно усилила внимание к вопросам военной теории, рассмотрение которых мы старались увязать с опытом уже начавшейся войны. Военные события 1939—1940 гг., такие, как военное поражение Польши, «странная война», а затем молниеносное, сокрушительное вторжение фашистских армий в западно-европейские страны требовали глубокого изучения, обобщение их опыта являлось делом чрезвычайно сложным и ответственным, а источники информации были крайне ограничены. Все же коллективу редакции удалось значительно поднять военный уровень газеты. Однако удержаться в редакторском кресле я долго не смог и через год был вынужден его освободить.
Постараюсь объяснить, почему и как это произошло. Дело в том, что «Красная звезда» — газета ведомственная, и формально главный редактор подчинялся наркому, фактически же начальнику Главного политического управления. Мне лично почти не приходилось иметь дело с наркомом С.К. Тимошенко, царем и Богом для меня был Мехлис, и за его спиной я чувствовал себя спокойно.
Действительно, Мехлис был твердым руководителем. Его имя вошло в историю партии и страны под отрицательным знаком, обусловленным прежде всего культом личности И.В. Сталина, а также характером самого Мехлиса. Бывший в течение 5 лет работником аппарата ЦК, а затем на протяжении 7 лет главным редактором «Правды», Мехлис до Великой Отечественной войны пользовался большим авторитетом. Мне импонировала его настойчивость в решении вопросов, инициативность, готовность взять на себя ответственность. Неоднократно присутствуя при его телефонных разговорах со Сталиным, когда решались принципиальные вопросы освещения конкретных проблем, я понимал позицию, занимаемую Мехлисом, и, скажу прямо, восхищался смелостью и широтой мысли этого человека. Однако полагаясь целиком на авторитет Мехлиса как начальника Главного политического управления РККА, я не учитывал роли другого органа руководства — управления агитации и пропаганды ЦК партии, чье влияние в равной степени распространялось как на общую, так и на армейскую печать. Я не ходил в ЦК за указаниями, не докладывал начальнику управления Георгию Федоровичу Александрову или заведующему сектором печати (фамилию его не помню) о своих планах и намерениях, одним словом, замкнулся в свою ведомственную скорлупу, полагая, что ни с кем другим, кроме начальника ГлавПУРа, считаться не обязан. Между тем Г.Ф. Александров и его аппарат расценивали мое отношение к ним как пренебрежение партийным руководством. Разумеется, это вызывало недовольство и раздражение, а отдельные мои ошибки брались на учет и до поры до времени записывались в мой пассив.
Поворотным моментом в моей редакторской карьере явился сентябрь 1940 года, когда на смену Л.З. Мехлису пришел армейский комиссар 2 ранга А.И. Запорожец. Он мало интересовался газетой. Мне стало легче работать, но я потерял внешнюю опору, в которой, оказывается, нуждался.
Вспоминается такой случай. В начале 1941 года Михаил Иванович Калинин выступил на закрытом собрании в Военно-политической академии имени В.И. Ленина с докладом о международном положении. Расторопный сотрудник редакции, присутствовавший там, сумел достать стенограмму доклада и принес ее мне. Выступление Председателя Президиума Верховного Совета СССР, члена Политбюро ЦК партии — крупное событие. К тому же доклад оказался исключительно интересным и смелым: докладчик говорил о нарастающей угрозе со стороны гитлеровской Германии и призывал политработников Красной армии быть готовыми к отпору любому потенциальному агрессору. Так откровенно в нашей пропаганде вопрос в то время еще не ставился. Естественно, что я загорелся желанием опубликовать доклад.
Но как сделать, чтобы сохранить доклад до опубликования в тайне и не упустить из рук сенсацию? Я решил никому не сообщать о своем намерении, а получить разрешение лично от докладчика, ведь речь идет о выступлении главы государства и, если он разрешит, публиковать можно смело. Так я и сделал: позвонил по вертушке М.И. Калинину, чтобы получить от него добро. Он легко согласился на публикацию и только потребовал, чтобы я представил ему оттиск набора для визы.
На следующий день все было оформлено. Однако утаить шило в мешке все же не удалось — о готовящейся публикации каким-то образом узнал главный редактор «Комсомольской правды» Н.Н. Данилов. Он стал просить меня дать текст ему для одновременного опубликования в «Комсомолке». При этом Данилов высказал удивление, как это я решаюсь публиковать доклад без согласования с инстанцией, на что я самонадеянно ответил, что не нуждаюсь ни в чьем разрешении, кроме автора.
Доклад появился в обеих газетах и произвел фурор. Вечером мне позвонил секретарь И.В. Сталина А.Н. Поскребышев и с присущей ему резкостью потребовал отчета — кто разрешил публикацию? Мой ответ со ссылкой на согласие М.И. Калинина не только не удовлетворил его, но и вызвал поток брани. Неужто, дескать, я не знаю, что публиковать выступление члена Политбюро можно только с разрешения Политбюро? А я действительно этого не знал. Но не может быть, чтобы этого не знал сам Калинин! В результате я получил основательный нагоняй от Поскребышева, а это значило, по существу, что от самого Сталина.
Думаю, что согласие на публикацию было дано М.И. Калининым не без задней мысли: по-видимому, не все члены Политбюро в то время разделяли фатальную уверенность Сталина в прочности Советско-германского пакта о ненападении…
Но это были цветочки, ягодки оказались впереди. И гром грянул откуда его трудно было ожидать. В то время в армии под личным руководством С.К. Тимошенко проводились учения, приближенные к боевой обстановке. В первых учениях принял участие Л.З. Мехлис. Он сам организовал публикацию материалов об их ходе и итогах. Материалы мы публиковали, не изменяя ни буквы. Эстафету их освещения в газете принял от Мехлиса Запорожец. По-прежнему мы получали готовый материал с указанием об его публикации на 1-й странице, с фотографиями и т.д. Однако постепенно в этих в общем-то интересных и полезных материалах стала все сильнее звучать нота восхваления С.К. Тимошенко. Помнится, окружная газета Ленинградского военного округа посвятила очередному учению, проводившемуся в округе, целую полосу. Материал этой полосы представлял собой низкопробную смесь восторженных комплиментов, нелепых восхвалений личных заслуг и полководческого гения наркома. Запорожец приказал мне опубликовать этот опус в «Красной звезде». Я попытался возражать, но бесполезно. Льстивая страница была опубликована. Результат не замедлил последовать: меня пригласили в ЦК на заседание секретариата.
Заседание вели А.А. Андреев, А.А. Жданов и Г.М. Маленков. Кроме меня был приглашен и А.И. Запорожец.
С резкими оценками ошибочной линии газеты по насаждению культа личности наркома Тимошенко выступили все три секретаря ЦК. Мне предоставили слово для объяснения, и я откровенно и безоговорочно признал ошибку и заявил о своей ответственности за нее.
Досталось на орехи и А.И. Запорожцу: дескать, где же был контроль и руководство газетой со стороны ГлавПУРа? Этот деятель тут показал себя трусом: вопреки действительности он стал уверять секретарей ЦК, что якобы неоднократно предупреждал меня о недопустимости излишних восхвалений наркома, а я, дескать, не послушался советов и предупреждений.
На следующий день я получил выписку из протокола заседания секретариата: Болтина Е.А. от обязанностей ответственного редактора «Красной звезды» освободить.
Снятие с поста ответственного редактора «Красной звезды» ошеломило меня. Я попросил аудиенции у Мехлиса и рассказал ему о заседании секретариата ЦК. Он выслушал спокойно, не перебивая, но и не выказывая сочувствия. И мне глубоко запали в память слова, которыми он заключил нашу встречу: «Умейте нести ответственность за свои дела».
С Мехлисом мне доводилось встречаться еще несколько раз.
Ему была присуща жесткость, граничащая с грубостью. Это резко проявлялось в сложной боевой обстановке — на Халхин-Голе, во время советско-финляндской войны и особенно Великой Отечественной войны. Он крепко поддерживал подчиненных, к которым благоволил, и был беспощаден, а зачастую и несправедлив к тем, кто не пользовался у него авторитетом. В боевой обстановке Мехлис держал себя храбро, но не заботился о сохранении жизни людей. Вместе с тем он имел привычку вмешиваться в действия подчиненных, подминая под себя командующих и подменяя их, причем действовал далеко не безупречно.
Несомненно, Мехлис был безгранично предан делу революции, советской власти. Как политический комиссар времен Гражданской войны, он был бдителен и беспощаден к врагам. Но ведь бдительность не означает подозрительности. Между тем в годы Гражданской войны по вполне понятным причинам в самом слове «военспец» имелся некий подтекст недоверия, и, вероятно, Мехлис с подозрением относился к военным специалистам. Покинув армию в 1921 году, он вернулся в нее на высокий пост начальника ГлавПУРа в 1937-м. Можно не напоминать, каким тяжелым был этот год для командного состава Красной армии. Не сказались ли на отношении Мехлиса к командирам взгляды и привычки двадцатилетней давности?
Отрицательные качества этого, несомненно, незаурядного человека особенно проявились в период Керченской оборонительной операции войск Крымского фронта в мае 1942 года. Мехлис, вновь ставший начальником ГлавПУРа и заместителем наркома обороны, был направлен Ставкой на этот фронт в роли ее представителя. Он полностью обезличил командующего фронтом, третировал начальника штаба фронта, командующих армиями. Вмешиваясь в детали руководства войсками, Мехлис, по существу, дезорганизовал управление ими. Его поведение способствовало тому, что, когда немецко-фашистские войска перешли в наступление, советский фронт буквально развалился за несколько дней. Керченская оборонительная операция закончилась трагически, полным поражением и потерей важного плацдарма в Крыму. Ставка Верховного Главнокомандования признала Мехлиса лично виновным в случившемся, понизила его в воинском звании на две ступени (с армейского комиссара 1 ранга до корпусного комиссара) и сняла с занимаемых должностей. Хотя в дальнейшем он стал членом военного совета фронта, получил звание генерал-полковника и был награжден орденами Суворова и Кутузова I-й степени, на нем так и осталось пятно керченского поражения.
После окончания войны 4-й Украинский фронт был расформирован, а его управление возглавило новый, Прикарпатский военный округ с центром в Черновцах. Мехлис стал членом военного совета округа, а весной или летом 1946 года был вновь назначен министром государственного контроля и уехал в Москву. Вскоре после этого я приехал в Черновцы на командно-штабное учение в роли исполняющего должность начальника штаба 38-й армии. Руководящий состав участников учения разместили в доме, который несколько дней тому назад занимал Мехлис. Поселившись в этом уютном особняке, я обратил внимание на то, что вся его обстановка, вплоть до посуды и различных мелких украшений, полностью сохранилась. Разговорился об этом с комендантом здания, и он мне сказал: «Товарищ Мехлис выехал отсюда с двумя чемоданами и не разрешил взять из особняка ни одной вещи».
Я нахожу, что этот поступок, особенно на фоне той страсти к «трофейным» вещам, которая в конце войны охватила многих высоких начальников, заслуживает уважения. По моему мнению, Л.З. Мехлис был лично честным, убежденным и преданным человеком.
А недостатки… Кто от них свободен?
Е.А. БОЛТИН
ПРИЛОЖЕНИЕ 1
ПРИКАЗ
народного комиссара обороны Союза ССР
№ 85
5 мая 1939 г.
г. Москва
1. На основании решения ЦК ВКП(б) от 29 апреля 1939 года Политуправлению РККА организовать издание «Военно-исторического журнала».
2. Журнал издавать 1 раз в месяц объемом 6 печатных листов с тиражом 20 000 экземляров.
Народный комиссар обороны Союза ССР
Маршал Советского Союза К. ВОРОШИЛОВ
ПРИЛОЖЕНИЕ 2
ПРИКАЗ
народного комиссара обороны Союза ССР
№ 97
23 мая 1939 г.
г. Москва
Создать редакционную коллегию «Военно-исторического журнала» Народного комиссариата обороны Союза ССР в следующем составе:
1. Шапошников Б.М. — командарм 1 ранга, начальник Генерального штаба РККА.
2. Меликов В.А. — комдив, профессор, начальник кафедры военной истории Академии Генштаба.
3. Болтин Е.А. — полковник, начальник научно-исследовательского отдела Академии им. Фрунзе.
4. Таленский Н.А. — полковник, начальник кафедры истории мировой империалистической войны Академии им. Фрунзе.
5. Разин Е.А. — полковник, начальник кафедры истории военного искусства Академии им. Фрунзе.
6. Ерусалимский А.С. — профессор по истории международных отношений, заместитель председателя комиссии по изданию документов эпохи империализма.
7. Андреев В.А. — полковой комиссар, старший инструктор отдела пропаганды и агитации ПУ РККА.
8. Королев А.Г. — полковой комиссар, начальник кафедры всеобщей истории Военно-политической академии РККА им. Ленина.
9. Соловьев В.М. — полковой комиссар, начальник кафедры исторического и диалектического материализма Военно-политической академии им. Ленина.
Народный комиссар обороны Союза ССР
Маршал Советского Союза К. ВОРОШИЛОВ
Военно-исторический журнал. 2004. № 7.
Касательно выступления М.И. Калинина в Военно-политической академии — мне не удалось обнаружить этой публикации в «Красной звезде». А вот в «Комсомольской правде» что-то подобное произошло. Сначала «всесоюзный староста» 20 мая 1941 года на партийно-комсомольском собрании работников аппарата Верховного Совета СССР рассказал о международном положении, а на следующий день в «Комсомолке» появилась статья полкового комиссара И. Баканова «Учение Ленина – Сталина о войне» (рубрика «Консультация»). В ряде тезисов статья оказалась схожей с речью Калинина и, более того, вызвала серьёзный интерес в английской прессе. 23 мая на заседании Секретариата ВКП(б) подготовили и утвердили проект постановления ЦК, в котором редакция «Комсомольской правды» обвинялась в нарушении установленного порядка публикации статей на внешнеполитические темы и что она проявила «беспечность и политическое легкомыслие». Н.Н. Данилову объявлялся выговор, ещё два сотрудника газеты подлежали увольнению. Досталось также Управлению пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и секретариату ЦК ВЛКСМ. Сам Баканов в постановлении вообще не упоминался и это дало повод В.А. Невежину утверждать, что виновник переполоха действовал по указанию «сверху».
Вот с товарищем Тимошенко воспоминания более-менее сходятся с публикациями. 6 апреля 1941 года в «Звёздочке» появилась небольшая заметка «С.К. Тимошенко на финском фронте» (Интересное выступление газеты «На страже родины»)» с пересказом содержания выпуска ленинградской окружной газеты от 2 апреля. Предыдущие месяцы (особенно январь и февраль) были заполнены различными заметками, статьями, сообщениями либо с упоминанием наркома обороны, либо посвящёнными непосредственно ему. 24 апреля вышел последний номер «Красной звезды», где ответственным редактором являлся Е.А. Болтин.
Автор публикуемого материала Евгений Арсеньевич Болтин — потомственный российский дворянин, род которого ведет свое начало от безвестного татарина Болта, перешедшего в XVI веке на службу русскому царю. Дед Евгения Арсеньевича – Александр Арсеньевич — капитан первого ранга российского Военно-морского флота, начинавший морскую службу мичманом на фрегате «Паллада» и открывший, будучи капитаном парохода «Америка», бухту Находка в Японском море. Отец — Арсений Александрович — также российский морской офицер, капитан первого ранга.
Е.А. Болтин — генерал-майор, доктор исторических и кандидат военных наук, профессор, в прошлом ответственный редактор газеты «Красная звезда», журнала «Техника молодежи», по сути возглавлявший одно время «Военно-исторический журнал», сотрудник Совинформбюро, преподаватель Военной академии имени М.В. Фрунзе, более 10 лет являлся профессором Высшей дипломатической школы, затем Дипломатической академии МИД СССР.
Евгений Арсеньевич оставил нам свои воспоминания, но это не мемуары в строгом смысле слова, а как бы личные впечатления об отдельных эпизодах жизни и людях, с которыми ему довелось встречаться и работать. Среди них Маршал Советского Союза Б.М. Шапошников, писатели И. Эренбург, Е. Петров, Н. Афиногенов, зарубежные журналисты и др. Сегодня мы публикуем воспоминания Евгения Арсеньевича о выпуске первого номера «Военно-исторического журнала» и его работе в должности ответственного редактора «Красной звезды».
В начале апреля 1939 года ЦК ВКП(б) принял решение о создании «Военно-исторического журнала», органа Народного комиссариата обороны СССР. Это было вызвано требованием времени. С нарастающей скоростью приближалась война, которой угрожал человечеству немецкий фашизм и которая не могла не стать войной против страны социализма. В марксистско-ленинской исторической науке все возрастающее значение приобретал опыт минувших войн, особенно Первой мировой (1914—1918 гг.) и Гражданской (1918—1921 гг.). Между тем если в первые годы советской власти у нас издавались периодические печатные издания, специально посвященные военно-политическому опыту молодого советского государства, такие, например, как журнал «Война и Революция», в последующем внимание к изучению и пропаганде советской военной истории заметно ослабло. Так что журнал, посвященный военной истории, был нужен, и объявление о его выпуске сразу же дало десятки тысяч подписчиков.
Ответственным редактором нового издания стал крупный военный деятель и ученый, начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников. Я же, будучи в то время начальником научно-исследовательского отдела Военной академии имени М.В. Фрунзе, был назначен его заместителем.
Естественно, что Б.М. Шапошников не мог уделять сколько-нибудь значительного времени журналу, и возглавляемая им редколлегия существовала номинально, что повышало мою самостоятельность. С помощью ответственного секретаря В.В. Воронина и нескольких сотрудников я горячо взялся за организацию журнала. За лето мы подготовили первый номер и 21 августа получили из Военного издательства сигнальные экземпляры. Весь тираж (40 тыс. экземпляров) был готов, осталось получить разрешение на его распространение. Сигнальные экземпляры я представил Б.М. Шапошникову и разослал членам редколлегии.
В моей памяти не удержалось точно содержание первого номера, но нетрудно себе представить, что в соответствии с переживаемым миром моментом подготовки войны гитлеровской Германией общее его направление было антифашистским и политически острым. Мы привлекли к участию в номере ряд маститых авторов — академиков и профессоров. Исторический анализ и осуждение германского милитаризма были основным содержанием большинства материалов, вошедших в первый номер.
Не скрою, я гордился тем, что нам удалось всего лишь за 4 месяца на голом месте создать новый журнал, объем которого достигал 14 печатных листов. Домой шел с чувством удовлетворения.
На следующий день, 23 августа 1939 года, произошло важное политическое событие: в Москве был подписан советско-германский договор о ненападении. Утром в четверг весь мир уже знал об этом. Знал, конечно, и я, отправляясь, как обычно, на работу. Дорогой думал: «Слава Богу, журнал отпечатан!» И хотя было ясно, что Советско-германский пакт заставит нас изменить общее направление журнала, я был доволен, что дело сделано и первый номер готов.
В таком настроении пришел в редакцию, размещавшуюся в 1-м доме Народного комиссариата обороны, напротив здания Генерального штаба.
Раздался телефонный звонок.
«Голубчик, — услышал я голос Б.М. Шапошникова (это была обычная для него формула обращения к подчиненным), — что вы думаете делать с первым номером «Военно-исторического журнала?» «Как что? — ответил я. — Журнал отпечатан, тираж готов и мы должны дать распоряжение о его рассылке». «Но ведь такой номер сейчас нельзя выпускать, — сказал Борис Михайлович, — он поссорит нас с Германией!» «Журнал подписан в печать до заключения пакта, и я считаю, что наши новые отношения с Германией не меняют дела», — самоуверенно заявил я.
К слову сказать, Борис Михайлович был человеком чрезвычайно мягким и вежливым. Он ничего не ответил и положил трубку.
Я довольно близко знал Б.М. Шапошникова по Военной академии имени М.В. Фрунзе, начальником которой он был в 30-е годы, когда я вначале учился на оперативном факультете, а затем стал старшим преподавателем. Относился я к нему с большим уважением, но без страха, несмотря на огромную разницу в положении и воинском звании.
Не поняв подлинного значения этого телефонного звонка, довольный тем, что отбил атаку на журнал, я искренне считал, что дата подписания в печать до 23 августа решает вопрос и позволяет оставить его содержание без перемен.
Через полчаса я получил по телефону распоряжение явиться к начальнику Главного политического управления РККА армейскому комиссару 1 ранга Льву Захаровичу Мехлису. Поскольку это была моя первая встреча с ним, я только знал, что он начальник властный, резкий и весьма влиятельный.
Секретарь без задержки распахнул передо мной дверь в кабинет — длинную комнату, в конце которой за большим письменный столом сидел Мехлис.
Я представился по уставу. Мехлис поднял со стола злополучный журнал и голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил: «Что это такое?» «Первый номер ”Военно-исторического журнала”», — ответил я и поспешил добавить, что он вышел из печати четыре дня тому назад.
Не отвечая мне, Мехлис приказал секретарю соединить его по телефону с начальником Военного издательства майором Копыловым. Я по-прежнему стоял навытяжку у входа в кабинет. Мехлис задал Копылову вопрос: «В каком положении у вас «Военно-исторический журнал?»
Копылов, по-видимому, доложил о готовности журнала к рассылке.
«Весь тираж уничтожить, — последовало распоряжение, — и в кратчайший срок выпустить новый номер».
Не опуская трубки, Мехлис спросил меня: «Сколько времени вам понадобится для подготовки нового номера?»
Быстро сообразив, что у нас с Ворониным уже готов второй номер, мы получили верстку, можно взять часть материалов и быстро заменить «сакраментальные» статьи первого номера, я ответил: «Через одну неделю».
Мехлис посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Опытный газетчик, он знал, что значит подготовить номер журнала и, по-видимому, не поверил мне.
«Хорошо, — сказал Мехлис и добавил Копылову: — Через две недели дать тираж нового номера! — А вы, — обратился он ко мне, — представьте мне верстку. Да проследите, чтобы все экземпляры первого журнала, включая и сигнальные, были уничтожены!»
На этом вопрос был решен. Выдержав срок, через неделю я представил верстку и получил добро на выпуск в свет нового первого номера журнала.
Вспоминая об этом, думаю: «Каким же политически незрелым редактором оказался я тогда, и как многому мне надо было учиться!»
Весь тираж первого номера журнала, включая и сигнальные экземпляры, был пущен под нож, но я до сих пор сожалею, что не оставил себе хотя бы одного экземпляра. Подумать только, какой библиографической редкостью он был бы теперь!
Выходные данные первого номера журнала.
* * *
Ровно год я проработал в «Военно-историческом журнале». С Мехлисом после своего первого визита к нему 24 августа 1939 года я не встречался, но знал, что он интересуется журналом и следит за ним. Поэтому я не был особенно удивлен, когда в 11 часов вечера 5 мая 1940 года меня вызвали из дома к нему.
Причина вызова оказалась для меня совершенно неожиданной. Лев Захарович вручил мне копию постановления Политбюро ЦК ВКП(б) о назначении меня ответственным редактором центрального органа Министерства обороны — газеты «Красная звезда». Это назначение Мехлис объяснил необходимостью «военизировать» газету, которая, по его оценке, неудовлетворительно выполняла роль главного органа военной печати, что особенно ясно сказалось на фоне уже начавшейся в Европе Второй мировой войны.
«Немедленно поезжайте в редакцию, — сказал Мехлис. — Завтра газета должна выйти за вашей подписью. В пять часов утра доложите мне сигнальные полосы».
Коллектив редакции встретил меня хорошо. В его составе были такие талантливые (в то время еще начинающие) журналисты, как А.Ю. Кривицкий, П.Д. Корзинкин, М.А. Вистинецкий. Одним из моих заместителей наряду с Д.И. Ортенбергом был опытный военный журналист Н. Осипов. Но было и немало людей безынициативных, более всего боявшихся как бы чего не вышло. Пришлось в связи с этим состав редакции в значительной мере обновить и пополнить. Ценными новыми сотрудниками оказались майор (впоследствии полковник) В.И. Дерман, полковник в отставке М.П. Толченов, майор Н.Н. Денисов (впоследствии полковник, заведующий военным отделом «Правды»). Весьма важным было участие в газете профессора А.С. Ерусалимского, во время войны возглавившего международный отдел.
Однако необходимо было не только привлечь новых сотрудников, но и изменить весь стиль работы редакции, сложившийся под влиянием общего распорядка работы в руководящих органах. В Министерстве обороны, Главном политическом управлении РККА, аппарате ЦК ВКП(б) в то время господствовал порядок авральной ночной работы. Скажем, Л.З. Мехлис не уезжал домой раньше 5—6 часов утра и требовал от ответственного редактора газеты ежедневного (вернее, еженочного) доклада, принимая меня не раньше 3—4 часов утра. Отсюда вся работы редакции строилась так, что сотрудники являлись в 16—17 часов, и весь аппарат приходил в действие лишь с 21 часа и сидел на месте всю ночь. Ответственный состав редакции покидал ее в 6—7 часов утра, а ведь днем надо было быть на месте, чтобы поддерживать связь с учреждениями, авторами и т.д.
Присмотревшись, я решил сломать эту систему и перевести основной состав редакции на нормальный рабочий день. Одним из первых моих распоряжений стал приказ о переходе на рабочий день с 9 до 16 часов. В это время все обязаны были быть на месте. После 16 часов и до подписания номера в печать в каждом отделе должны были оставаться лишь по 1—2 дежурных сотрудника. Мои заместители, а также ответственный секретарь и его заместитель по очереди дежурили ночью. И только для ответственного редактора не существовало послабления — мне надлежало быть на месте всегда.
Новый порядок вначале вызвал неудовольствие части сотрудников. Пришлось провести ряд обсуждений, вынести вопрос на партийное собрание. В конечном счете эта система работы не только была реализована, но и встретила общее одобрение.
Газета значительно усилила внимание к вопросам военной теории, рассмотрение которых мы старались увязать с опытом уже начавшейся войны. Военные события 1939—1940 гг., такие, как военное поражение Польши, «странная война», а затем молниеносное, сокрушительное вторжение фашистских армий в западно-европейские страны требовали глубокого изучения, обобщение их опыта являлось делом чрезвычайно сложным и ответственным, а источники информации были крайне ограничены. Все же коллективу редакции удалось значительно поднять военный уровень газеты. Однако удержаться в редакторском кресле я долго не смог и через год был вынужден его освободить.
Постараюсь объяснить, почему и как это произошло. Дело в том, что «Красная звезда» — газета ведомственная, и формально главный редактор подчинялся наркому, фактически же начальнику Главного политического управления. Мне лично почти не приходилось иметь дело с наркомом С.К. Тимошенко, царем и Богом для меня был Мехлис, и за его спиной я чувствовал себя спокойно.
Действительно, Мехлис был твердым руководителем. Его имя вошло в историю партии и страны под отрицательным знаком, обусловленным прежде всего культом личности И.В. Сталина, а также характером самого Мехлиса. Бывший в течение 5 лет работником аппарата ЦК, а затем на протяжении 7 лет главным редактором «Правды», Мехлис до Великой Отечественной войны пользовался большим авторитетом. Мне импонировала его настойчивость в решении вопросов, инициативность, готовность взять на себя ответственность. Неоднократно присутствуя при его телефонных разговорах со Сталиным, когда решались принципиальные вопросы освещения конкретных проблем, я понимал позицию, занимаемую Мехлисом, и, скажу прямо, восхищался смелостью и широтой мысли этого человека. Однако полагаясь целиком на авторитет Мехлиса как начальника Главного политического управления РККА, я не учитывал роли другого органа руководства — управления агитации и пропаганды ЦК партии, чье влияние в равной степени распространялось как на общую, так и на армейскую печать. Я не ходил в ЦК за указаниями, не докладывал начальнику управления Георгию Федоровичу Александрову или заведующему сектором печати (фамилию его не помню) о своих планах и намерениях, одним словом, замкнулся в свою ведомственную скорлупу, полагая, что ни с кем другим, кроме начальника ГлавПУРа, считаться не обязан. Между тем Г.Ф. Александров и его аппарат расценивали мое отношение к ним как пренебрежение партийным руководством. Разумеется, это вызывало недовольство и раздражение, а отдельные мои ошибки брались на учет и до поры до времени записывались в мой пассив.
Поворотным моментом в моей редакторской карьере явился сентябрь 1940 года, когда на смену Л.З. Мехлису пришел армейский комиссар 2 ранга А.И. Запорожец. Он мало интересовался газетой. Мне стало легче работать, но я потерял внешнюю опору, в которой, оказывается, нуждался.
Вспоминается такой случай. В начале 1941 года Михаил Иванович Калинин выступил на закрытом собрании в Военно-политической академии имени В.И. Ленина с докладом о международном положении. Расторопный сотрудник редакции, присутствовавший там, сумел достать стенограмму доклада и принес ее мне. Выступление Председателя Президиума Верховного Совета СССР, члена Политбюро ЦК партии — крупное событие. К тому же доклад оказался исключительно интересным и смелым: докладчик говорил о нарастающей угрозе со стороны гитлеровской Германии и призывал политработников Красной армии быть готовыми к отпору любому потенциальному агрессору. Так откровенно в нашей пропаганде вопрос в то время еще не ставился. Естественно, что я загорелся желанием опубликовать доклад.
Но как сделать, чтобы сохранить доклад до опубликования в тайне и не упустить из рук сенсацию? Я решил никому не сообщать о своем намерении, а получить разрешение лично от докладчика, ведь речь идет о выступлении главы государства и, если он разрешит, публиковать можно смело. Так я и сделал: позвонил по вертушке М.И. Калинину, чтобы получить от него добро. Он легко согласился на публикацию и только потребовал, чтобы я представил ему оттиск набора для визы.
На следующий день все было оформлено. Однако утаить шило в мешке все же не удалось — о готовящейся публикации каким-то образом узнал главный редактор «Комсомольской правды» Н.Н. Данилов. Он стал просить меня дать текст ему для одновременного опубликования в «Комсомолке». При этом Данилов высказал удивление, как это я решаюсь публиковать доклад без согласования с инстанцией, на что я самонадеянно ответил, что не нуждаюсь ни в чьем разрешении, кроме автора.
Доклад появился в обеих газетах и произвел фурор. Вечером мне позвонил секретарь И.В. Сталина А.Н. Поскребышев и с присущей ему резкостью потребовал отчета — кто разрешил публикацию? Мой ответ со ссылкой на согласие М.И. Калинина не только не удовлетворил его, но и вызвал поток брани. Неужто, дескать, я не знаю, что публиковать выступление члена Политбюро можно только с разрешения Политбюро? А я действительно этого не знал. Но не может быть, чтобы этого не знал сам Калинин! В результате я получил основательный нагоняй от Поскребышева, а это значило, по существу, что от самого Сталина.
Думаю, что согласие на публикацию было дано М.И. Калининым не без задней мысли: по-видимому, не все члены Политбюро в то время разделяли фатальную уверенность Сталина в прочности Советско-германского пакта о ненападении…
Но это были цветочки, ягодки оказались впереди. И гром грянул откуда его трудно было ожидать. В то время в армии под личным руководством С.К. Тимошенко проводились учения, приближенные к боевой обстановке. В первых учениях принял участие Л.З. Мехлис. Он сам организовал публикацию материалов об их ходе и итогах. Материалы мы публиковали, не изменяя ни буквы. Эстафету их освещения в газете принял от Мехлиса Запорожец. По-прежнему мы получали готовый материал с указанием об его публикации на 1-й странице, с фотографиями и т.д. Однако постепенно в этих в общем-то интересных и полезных материалах стала все сильнее звучать нота восхваления С.К. Тимошенко. Помнится, окружная газета Ленинградского военного округа посвятила очередному учению, проводившемуся в округе, целую полосу. Материал этой полосы представлял собой низкопробную смесь восторженных комплиментов, нелепых восхвалений личных заслуг и полководческого гения наркома. Запорожец приказал мне опубликовать этот опус в «Красной звезде». Я попытался возражать, но бесполезно. Льстивая страница была опубликована. Результат не замедлил последовать: меня пригласили в ЦК на заседание секретариата.
Заседание вели А.А. Андреев, А.А. Жданов и Г.М. Маленков. Кроме меня был приглашен и А.И. Запорожец.
С резкими оценками ошибочной линии газеты по насаждению культа личности наркома Тимошенко выступили все три секретаря ЦК. Мне предоставили слово для объяснения, и я откровенно и безоговорочно признал ошибку и заявил о своей ответственности за нее.
Досталось на орехи и А.И. Запорожцу: дескать, где же был контроль и руководство газетой со стороны ГлавПУРа? Этот деятель тут показал себя трусом: вопреки действительности он стал уверять секретарей ЦК, что якобы неоднократно предупреждал меня о недопустимости излишних восхвалений наркома, а я, дескать, не послушался советов и предупреждений.
На следующий день я получил выписку из протокола заседания секретариата: Болтина Е.А. от обязанностей ответственного редактора «Красной звезды» освободить.
Снятие с поста ответственного редактора «Красной звезды» ошеломило меня. Я попросил аудиенции у Мехлиса и рассказал ему о заседании секретариата ЦК. Он выслушал спокойно, не перебивая, но и не выказывая сочувствия. И мне глубоко запали в память слова, которыми он заключил нашу встречу: «Умейте нести ответственность за свои дела».
С Мехлисом мне доводилось встречаться еще несколько раз.
Ему была присуща жесткость, граничащая с грубостью. Это резко проявлялось в сложной боевой обстановке — на Халхин-Голе, во время советско-финляндской войны и особенно Великой Отечественной войны. Он крепко поддерживал подчиненных, к которым благоволил, и был беспощаден, а зачастую и несправедлив к тем, кто не пользовался у него авторитетом. В боевой обстановке Мехлис держал себя храбро, но не заботился о сохранении жизни людей. Вместе с тем он имел привычку вмешиваться в действия подчиненных, подминая под себя командующих и подменяя их, причем действовал далеко не безупречно.
Несомненно, Мехлис был безгранично предан делу революции, советской власти. Как политический комиссар времен Гражданской войны, он был бдителен и беспощаден к врагам. Но ведь бдительность не означает подозрительности. Между тем в годы Гражданской войны по вполне понятным причинам в самом слове «военспец» имелся некий подтекст недоверия, и, вероятно, Мехлис с подозрением относился к военным специалистам. Покинув армию в 1921 году, он вернулся в нее на высокий пост начальника ГлавПУРа в 1937-м. Можно не напоминать, каким тяжелым был этот год для командного состава Красной армии. Не сказались ли на отношении Мехлиса к командирам взгляды и привычки двадцатилетней давности?
Отрицательные качества этого, несомненно, незаурядного человека особенно проявились в период Керченской оборонительной операции войск Крымского фронта в мае 1942 года. Мехлис, вновь ставший начальником ГлавПУРа и заместителем наркома обороны, был направлен Ставкой на этот фронт в роли ее представителя. Он полностью обезличил командующего фронтом, третировал начальника штаба фронта, командующих армиями. Вмешиваясь в детали руководства войсками, Мехлис, по существу, дезорганизовал управление ими. Его поведение способствовало тому, что, когда немецко-фашистские войска перешли в наступление, советский фронт буквально развалился за несколько дней. Керченская оборонительная операция закончилась трагически, полным поражением и потерей важного плацдарма в Крыму. Ставка Верховного Главнокомандования признала Мехлиса лично виновным в случившемся, понизила его в воинском звании на две ступени (с армейского комиссара 1 ранга до корпусного комиссара) и сняла с занимаемых должностей. Хотя в дальнейшем он стал членом военного совета фронта, получил звание генерал-полковника и был награжден орденами Суворова и Кутузова I-й степени, на нем так и осталось пятно керченского поражения.
После окончания войны 4-й Украинский фронт был расформирован, а его управление возглавило новый, Прикарпатский военный округ с центром в Черновцах. Мехлис стал членом военного совета округа, а весной или летом 1946 года был вновь назначен министром государственного контроля и уехал в Москву. Вскоре после этого я приехал в Черновцы на командно-штабное учение в роли исполняющего должность начальника штаба 38-й армии. Руководящий состав участников учения разместили в доме, который несколько дней тому назад занимал Мехлис. Поселившись в этом уютном особняке, я обратил внимание на то, что вся его обстановка, вплоть до посуды и различных мелких украшений, полностью сохранилась. Разговорился об этом с комендантом здания, и он мне сказал: «Товарищ Мехлис выехал отсюда с двумя чемоданами и не разрешил взять из особняка ни одной вещи».
Я нахожу, что этот поступок, особенно на фоне той страсти к «трофейным» вещам, которая в конце войны охватила многих высоких начальников, заслуживает уважения. По моему мнению, Л.З. Мехлис был лично честным, убежденным и преданным человеком.
А недостатки… Кто от них свободен?
Е.А. БОЛТИН
ПРИЛОЖЕНИЕ 1
ПРИКАЗ
народного комиссара обороны Союза ССР
№ 85
5 мая 1939 г.
г. Москва
1. На основании решения ЦК ВКП(б) от 29 апреля 1939 года Политуправлению РККА организовать издание «Военно-исторического журнала».
2. Журнал издавать 1 раз в месяц объемом 6 печатных листов с тиражом 20 000 экземляров.
Народный комиссар обороны Союза ССР
Маршал Советского Союза К. ВОРОШИЛОВ
ПРИЛОЖЕНИЕ 2
ПРИКАЗ
народного комиссара обороны Союза ССР
№ 97
23 мая 1939 г.
г. Москва
Создать редакционную коллегию «Военно-исторического журнала» Народного комиссариата обороны Союза ССР в следующем составе:
1. Шапошников Б.М. — командарм 1 ранга, начальник Генерального штаба РККА.
2. Меликов В.А. — комдив, профессор, начальник кафедры военной истории Академии Генштаба.
3. Болтин Е.А. — полковник, начальник научно-исследовательского отдела Академии им. Фрунзе.
4. Таленский Н.А. — полковник, начальник кафедры истории мировой империалистической войны Академии им. Фрунзе.
5. Разин Е.А. — полковник, начальник кафедры истории военного искусства Академии им. Фрунзе.
6. Ерусалимский А.С. — профессор по истории международных отношений, заместитель председателя комиссии по изданию документов эпохи империализма.
7. Андреев В.А. — полковой комиссар, старший инструктор отдела пропаганды и агитации ПУ РККА.
8. Королев А.Г. — полковой комиссар, начальник кафедры всеобщей истории Военно-политической академии РККА им. Ленина.
9. Соловьев В.М. — полковой комиссар, начальник кафедры исторического и диалектического материализма Военно-политической академии им. Ленина.
Народный комиссар обороны Союза ССР
Маршал Советского Союза К. ВОРОШИЛОВ
Военно-исторический журнал. 2004. № 7.
Касательно выступления М.И. Калинина в Военно-политической академии — мне не удалось обнаружить этой публикации в «Красной звезде». А вот в «Комсомольской правде» что-то подобное произошло. Сначала «всесоюзный староста» 20 мая 1941 года на партийно-комсомольском собрании работников аппарата Верховного Совета СССР рассказал о международном положении, а на следующий день в «Комсомолке» появилась статья полкового комиссара И. Баканова «Учение Ленина – Сталина о войне» (рубрика «Консультация»). В ряде тезисов статья оказалась схожей с речью Калинина и, более того, вызвала серьёзный интерес в английской прессе. 23 мая на заседании Секретариата ВКП(б) подготовили и утвердили проект постановления ЦК, в котором редакция «Комсомольской правды» обвинялась в нарушении установленного порядка публикации статей на внешнеполитические темы и что она проявила «беспечность и политическое легкомыслие». Н.Н. Данилову объявлялся выговор, ещё два сотрудника газеты подлежали увольнению. Досталось также Управлению пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и секретариату ЦК ВЛКСМ. Сам Баканов в постановлении вообще не упоминался и это дало повод В.А. Невежину утверждать, что виновник переполоха действовал по указанию «сверху».
Вот с товарищем Тимошенко воспоминания более-менее сходятся с публикациями. 6 апреля 1941 года в «Звёздочке» появилась небольшая заметка «С.К. Тимошенко на финском фронте» (Интересное выступление газеты «На страже родины»)» с пересказом содержания выпуска ленинградской окружной газеты от 2 апреля. Предыдущие месяцы (особенно январь и февраль) были заполнены различными заметками, статьями, сообщениями либо с упоминанием наркома обороны, либо посвящёнными непосредственно ему. 24 апреля вышел последний номер «Красной звезды», где ответственным редактором являлся Е.А. Болтин.