Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Во французской армии без перемен (I)

Юджиния Кислинг

«Не чини, если не сломалось»: военная доктрина Франции в период между мировыми войнами

Kiesling, Eugenia C. ’If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’: French Military Doctrine Between the World Wars // War in History. 1996. № 2 (April).

С того момента, как сокрушительное поражение Франции в 1940 г. перестали объяснять банальностями — социалистические правительства, пацифистские крестьяне, немецкий блицкриг и не там построенные укрепления — выдвигались всё более изощренные аргументы, чтобы объяснить, почему армия, не уступающая немцам по численности и оснащению и возглавляемая способными и умными людьми, сражалась так неэффективно. Нынешняя и убеждающая ортодоксальность состоит в том, что слабость французской армии была не физической, а организационной и интеллектуальной, и это поражение явилось прямым следствием неадекватной оперативной доктрины(1). Физически в борьбе участвовали две равные силы; немцы добились решительной победы, потому что они лучше понимали, как использовать потенциал моторизованной и механизированной огневой мощи. Заключая, что немцы использовали свой личный состав и технику более умело, чем французы, ортодоксальная точка зрения делает естественный вывод о том, что французская армия ошибалась в выборе доктрины, которой она сделала в межвоенный период, и что её ошибки демонстрируют пагубные последствия неспособности адаптироваться к технологическим изменениям.
____________
1. Наиболее важные исследования о доктрине: L. Mysyrowicz, Autopsie d’une defaite: origines de l'effondrement militaire franсaise de 1940 (Lausanne, Editions de l’Age de l’Homme, 1973) и R.A. Doughty, The Seeds of Disaster: The Development of French Army Doctrine, 1919—1939 (Hamden, CT, Archon, 1985). Сочувственную оценку проблем, стоящих перед французским военным руководством см. M.S. Alexander, The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1933—1940 (Cambridge, Cambridge Univ. Press, 1992).


Появляется всё больше литературы о военных реформах(2), порождённой в основном убеждением историков в том, что они могут указывать современным вооруженным силам в том, как им перестраивать себя в ответ на меняющиеся геополитические обстоятельства, технологический прогресс, финансовые ограничения и двойственное отношение общества к дорогостоящим и опасным проявления национальной военной мощи(3). Определённые периоды истории особенно привлекательны для исследователей военной реформы. Войны Французской революции и Наполеона демонстрируют, что политическая революция может вызвать военную трансформацию на каждом уровне, от большой стратегии до тактики небольших подразделений. Точно так же создание Германской империи в 1871 году и французской Третьей республики в 1873 году связано с усилиями по военной реформе. Однако современные военные реформаторы, по крайней мере в западных демократиях, менее заинтересованы в подтверждении связи между политическим избирательным правом и военной службой, чем в понимании или рекламе взаимосвязи между технологическими и доктринальными изменениями.
____________
2. Современные военные организации (как и в этой статье), используют слово «реформа» не в его коренном смысле устранения злоупотреблений и коррупции для возвращения к первоначальному состоянию добродетели, а для обозначения перемен. См., например, «радикальная и фундаментальная реформа», рекламируемая на обложке издания E.N. Luttwak, The Pentagon and the Art of War: The Question of Military Reform (New York, Simon & Schuster, 1985). Привычка называть «реформой» фундаментальные сдвиги так же стара, как и литература о преобразовании Гаем Марием гражданского ополчения Римской республики в профессиональную армию в конце второго века до нашей эры.
3. Примеры включают: P. Paret, Yorck and the Era of Prussian Reform (Princeton, NJ, Princeton Univ. Press, 1966); A. Mitchell, Victors and Vanquished: The German Influence on Army and Church in France after 1870 (Chapel Hill, Univ. of North Carolina Press, 1984); H.R. Winton, To Change an Army: General Sir John Burnett-Stuart and British Armored Doctrine, 1927—1938 (Lawrence, Univ. Press of Kansas, 1988).



По их мнению, наиболее плодотворной исторической лабораторией является «двадцатилетнее перемирие» между двумя мировыми войнами, годы, когда достижения в области военной техники требовали решения и не были безнадежно непредсказуемыми по своей природе и последствиям. Каждая армия в Европе знала, что грузовики, бронетранспортеры, танки, самоходная артиллерия, миномёты, радиостанции, лёгкое автоматическое оружие и самолёты, использовавшиеся в более или менее примитивной форме во время недавней войны, станут незаменимыми инструментами в будущем. Вопрос для военных был не в том, использовать ли новую технологию, а в том, как это лучше всего сделать; для историков же — хорошо или плохо они её использовали. Как всегда, историки имеют преимущество. Начальные кампании Второй мировой войны подсказывают чёткие вердикты относительно способностей различных сторон приспосабливаться к новым технологиям. Успехи вермахта в Польше, Норвегии, Франции, Крите, Северной Африке и первые месяцы «Барбароссы» доказали, что Германия построила хорошую технику и научилась эффективно её использовать. Напротив, злоключения польских, французских, британских, советских и американских войск в начальном периоде демонстрируют различные варианты того, как армия может провалить испытание, сочетая новые технологии с новой доктриной. Французская армия, согласно подобному лабораторному анализу, является примером армии, которая всё поняла неправильно, безрезультатная антитеза немецкого блицкрига(4).
____________
4. Менее благоговейную и, следовательно, очень полезную оценку блицкрига см. R.A. Doughty, The Breaking Point: Sedan and the Fall of France, 1940 (Hamden, CT, Archon, 1990).


Вывод о том, что у армий были правильные и неправильные способы реагирования на технологические разработки в период между двумя мировыми войнами, приводит историков к дальнейшим усилиям по выявлению факторов, препятствовавших проведению необходимых реформ. Что касается Франции, то проистекает ли доктринальный провал из закостеневших умов старых военачальников времен Великой войны или из оборонительного мышления, восходящего к самому уродливому военному мемориалу — склепу в Вердене? Была ли вина в гражданском правительстве, которое назначало высшее командование, установило условия для призывной и профессиональной военной службы и, вложив средства в приграничные укрепления, продиктовало общий курс французской стратегии? Была ли проблема в материальных ресурсах, в способности французской экономики финансировать перевооружение или во французской промышленности, пытавшейся его обеспечить?

Но исторический анализ, который начинается с тезиса о том, что французская армия должна была реформироваться определённым образом, а затем исследует её неспособность сделать это, является непродуманным. Верно, что французская армия не претерпела принципиальных изменений в межвоенный период. Что не предполагается, так это возможность того, что французская армия не реформировала себя в течение 1930-х годов не только из-за огромных институциональных барьеров на пути изменений, но и потому, что её командиры считали, что они не особо нуждаются в реформировании. Они выбрали военную технику и доктрину в свете их взвешенной оценки интересов нации и армии. Решение Германии действовать иначе, о чём французская армия тщательно информировала эффективная служба разведки, оставило французских военных непреклонными. У двух стран были разные армии и разные стратегические требования; поэтому было вполне естественно, что они должны были создавать разное оружие и по-разному обучаться его использовать. Более того, не было причин приписывать немецкой армии особый военный гений, как это часто делают историки; французский генеральный штаб полностью осознавал, что войну 1914—1918 годов выиграли они, а не немцы(5).
____________
5. T.N. Dupuy, A Genius for War: The German Army and General Staff, 1807—1945 (Englewood Cliffs, NJ, Prentice-Hall, 1977).


В этой статье будет показано, что французская армия в период между двумя мировыми войнами рассматривала те виды реформ, которые требуют от них военные историки, – только чтобы отклонить их как ненужные и опасные. Понимание того, что сделала французская армия, оказывается более полезным, чем объяснение её неудач невыполнением предписаний, сделанных задним числом. Ибо, почему французские военные сделали то, что они сделали, объясняет, почему они не делали того, чего не делали, и путь военной реформы оказывается менее очевидным и более трудным, чем мог бы предположить услужливый историк.

Наиболее очевидным препятствием на пути изменения доктрины во французской армии была её природа как института всеобщего призыва. Теория, лежащая в основе этой армии, хорошо известна. Молодых французов призывали на двенадцать месяцев активной военной службы, установленных армейским законом 1928 года, но на деле они никогда не обеспечивались более чем десятью месяцами подготовки. За годом активной службы следовали три года нахождения в боеготовом резерве, называемом disponibilité. В течение этого времени резервисты могли быть призваны в полки, в которых они проходили действительную службу, на трёхнедельный учебный период или по требованию военного министра. Окончание disponibilité переводило гражданина-солдата в резерв первой линии, где он служил шестнадцать лет сначала в резервном полку класса «А», а затем в резервном полку класса «В». Как резервист первой линии он должен был проходить два трёхнедельных подготовительных периода. Его последние восемь лет военной обязанности были в резерве второй линии и могли включать неделю тренировок; на практике эти люди не назначались в боевые части и не тренировались.

Номинальный год действительной военной службы и три периода в резерве — при наличии финансовых средств — были скудной подготовкой к войне, и армейское командование согласилось принять закон о двенадцатимесячной службе только в том случае, если система резервов будет усилена путём объединения солдат в постоянные части. С начала обучения и до окончательного ухода из резерва, группы солдат должны были непрерывно служить вместе в частях, сплочённых в результате долгого знакомства как в казарме, так и в гражданской жизни. Как пояснял генеральный штаб: «Люди, которые будут сражаться вместе в военное время, должны уже иметь возможность познакомиться друг с другом в мирное время. Они уже должны знать своих командиров, а командиры должны знать их»(6). Вот такая теория лежала в основе армейских законов 1927 и 1928 годов, достаточно благовидная идея, если рассматривать её в сочетании с традиционной, географической организацией армии.

Для беспрепятственного набора призывников на действительную службу и созыва резервистов для дальнейшего обучения во Франции организовали двадцать военных округов, каждый из которых, в принципе, содержал штаб корпуса, одну кадровую и две резервные пехотные дивизии(7). В каждом округе были подразделения, в каждом из которых имелся призывной отдел, чья работа заключалась в отслеживании местных запасов военнообязанных – назначении новобранцев в кадровые части для обучения и обученных солдат в мобилизационные центры, которые обеспечивали солдатами как кадровые, так и резервные соединения. Таким образом, полки набирались на местной основе в определённых субрегионах, а солдаты, кадровые или резервные, служили в местных частях.
____________
6. 11/EMA, ‘Note au sujet de l’organisation generale de l’armee’, 6 Nov. 1925, цит. по F.-A. Paoli, L’Armee francaise de 1919 a 1939 (4 vols, Paris, Service Historique de l’Armee, 1969–71) III, p. 59. (1/EMA refers to the first section of the Etat-Major de l’Armee, the French General Staff).
7. Уменьшение в 1928 году количества кадровых дивизий до 16 означало, что не у каждого округа в действительности была своя дивизия.



Так было в теории. При более внимательном рассмотрении открывается другая картина. Почти каждый пехотный полк, не говоря уже о специализированных частях, набирал своих людей из двух или более военных округов Франции. Таким образом, 24-й полк 10-й пехотной дивизии, номинально являвшийся парижским формированием, в 1935 году получил из Парижа только 30 из 305 новобранцев, в то время как остальные прибыли из 4-го, 5-го, 9-го, 11-го и 12-го округов Франции и 19-го округа Северной Африки. В 1938 году 5-й и 12-й округи более не отправляли людей в 24й полк, но в списке появился 10-й округ. Нестабильность системы комплектования полков ещё более очевидна в самих округах. Из 12 местных мобилизационных центров, отправивших новобранцев в 24-й полк в 1935 году, только один (Шартр в 4-м округе, направивший 25 человек в 1935 году) отправил рекрутов в 1938 году (на этот раз 10).

То, что новобранцы вливались в кадровые полки со всей Франции, а не только с местных сборных пунктов, само по себе не имело решающего значения. Годовая подготовка сплачивала солдат, а система имела то преимущество, что грамотные унтер-офицеры распределялись более равномерно. В целом кадровая армия выигрывала от гибкости в организации солдат в соответствии со своими потребностями, а не местом их проживания. Более того, такое рассредоточение уменьшало влияние кровопролитных боёв на какой-либо единственный населённый пункт. Широкий географический охват внутри части способствовал аналогичному распространению «похоронок»(8). Столкновение между теорией регионального набора и географической нестабильностью в реале происходило с переводом отдельного солдата из disponibilité в резервный полк класса «А».
____________
8. Этот мотив был изложен в директиве, согласно которой в любой части не более трети солдат могли прибыть из одной местности, 1/EMA, 'Repartition des Contingents' (без даты, но, очевидно, 1922 г.), Service Historique de l'Armee de Terre (SHAT), carton 7N2331.


Кадровые части могли быть общенациональными по своему набору, но резервные полки должны были быть местными. Мало того, что полки управлялись местными мобилизационными центрами, но местная организация упрощала обучение резерва и придавала бóльшую согласованность курсам повышения квалификации для офицеров и унтер-офицеров запаса в сотнях Ecoles de Perfectionnement des Officiers de Reserve и Ecoles de Perfectionnement des Sous-Officiers de Reserve. Поскольку 24-й полк был парижским, теоретически он должен был поставлять обученных солдат в парижские резервные части. На практике, поскольку он набирался со всей Франции, его «выпускники» оказывались во власти ближайших к их домам мобилизационных центров, и распределялись в ближайшие же полки. 10 процентов 24-го полка, фактически прибывших из Парижа, оказывались в составе парижских резервных частей с людьми, служившими в полках иных частей Франции. Вот вам и теория генерального штаба о том, что французские солдаты будут сближаться со своими товарищами во время кадровой службы и вместе переходить в резервные полки, сплочённость которых будет опираться на прочную основу общего опыта и местной лояльности.

Это всё долгое введение к простому утверждению, что постоянное перемещение французских резервистов из одной части в другую и их обязанность сражаться бок о бок с незнакомыми товарищами выдвигали три ясных требования к французской доктрине — что она должна быть единообразной для всей армии, что он не может требовать сложной командной работы и что она должна меняться как можно реже. Эти ограничения можно было игнорировать только в той степени, в которой подготовка резерва могла компенсировать непостоянство боевых частей путём объединения резервных частей в новые команды и обучения их новым методам ведения боя.

Сборы резервистов, однако, мало что делали как для повышения сплочённости подразделений, так и для обучения военным навыкам. Они не улучшали сплочённость частей, потому что части не собирались как целые соединения. Во-первых, практика сборов резервистов по годам, а не по частям означала, что не все рядовые резервной части должны были пройти обучение в один и тот же год. Во-вторых, рядовым, призванным на обучение, для удобства предлагался выбор из нескольких возможных дат подготовки, что еще больше раздробляло резервную часть. В-третьих, многие рядовые освобождались от переподготовки, поскольку являлись сельскохозяйственными рабочими или отцами многодетных семей. То, что сборы местных резервистов включали не целые батальоны, а случайные группы людей, играло на руку мобилизационным центрам, ответственным за подготовку резерва, т.к. у них не было мест для их проведения. Центры просто распределяли резервистов в ближайший кадровый гарнизон, содержащий обычно в лучшем случае ослабленный полк, который мог одновременно принять столько резервистов, сколько у него было пустых коек в казармах. Резервисты либо включались индивидуально в неполные роты кадрового полка, либо из них создавались ad hoc unites de marche для обучения кадровыми офицерам(9). Ни тот, ни другой метод не давал резервистам возможности готовиться в своих боевых соединениях под руководством своих офицеров военного времени, но лишь обременял кадровый полк, от которого требовалось подчинить свою работу заботе и питанию резервистов. Командующий 17-м округом, например, жаловался в 1939 году, что в прошлом году в ведении одного пехотного полка неполного состава была подготовка 200 офицеров и 4 500 рядовых запаса(10).
____________
9. См., например, записку Даладье от 8 ноября 1938 года, SHAT 7N2333/1, описывающую призыв за 1939 год. Даже в столь поздний срок министр национальной обороны подчёркивал приоритет сельскохозяйственных интересов.
10. Генерал Менар (командующий 17-м округом), «Resume de la note sur l'instruction en 1939», 28 октября 1938 г., SHAT 2322/6.



Противоречие между едиными частями, которых они требовали в 1927 году, и реалиями подготовки резерва не стало неожиданностью для французских командиров. Их согласие с армейским законом 1928 года было частично завоёвано положением, устанавливающим, что в будущем сборы резервистов будут «вертикальными», то есть по частям, а не «горизонтальными» по годам. Однако желательное в теории, это изменение оказалось непрактичным. Полковые сборы могли включать рядовых, которые уже прошли период подготовки в резерве со своими классами (годами призыва)(11). Хотя законом разрешалось два периода обучения, второй период обучения был сочтён несправедливым — и нелепым, — поскольку некоторые рядовые не прошли ещё и первого периода. Хуже, однако, было то, что места в тренировочных лагерях и технику для подготовки можно было получить только за счёт кадровых частей. Экспериментальные «вертикальные» сборы 8000 человек из 41-й пехотной дивизии для учений в лагере Мормелон в сентябре 1934 г. лишил кадровые войска в Парижском округе возможности обучать призывников в течение шести недель(12). Последствия были настолько печальными, что запланированные на следующий год «вертикальные» сборы 52-й пехотной дивизии урезали, чтобы включить в них лишь малую часть от численности соединения: по одному батальону от каждого из трёх пехотных полков, дивизионную разведывательную группу, немного артиллерии и отряд связи. Позднее «вертикальные» сборы стали более распространенными, но обычно в них участвовали только батальоны.
____________
11. ‘La convocation des reservistes n'est done plus a envisager par classes comme autrefois, mais par corps constitues, de maniere a faire vivre temporairement en temps de paix les unites prevues a la mobilisation’, Paoli, L’Armee III, p. 60.
12. Gen. Pretelat, ‘Convocation de la 41e D.I.’, Nov. 1934, SHAT 1N94/7.



Ограничения французской подготовки подсказывают, почему французская операционная доктрина должна быть единообразной и простой. Столь же очевидна потребность в доктринальной стабильности. Существовали две причины — психологическая и практическая — по которым французское высшее командование не хотело менять свою доктрину. Психологической причиной была потребность в уверенности. Доктрина, сформулированная для армии, укомплектованной и, что критически важно, в основном управляемой резервистами, должна быть не только обоснованной, но и, не в меньшей степени, казаться такой. Наставления, распространяемые от имени генерального штаба, должны были быть обнадеживающими и стабильными взглядами. По словам маршала Франше д'Эспере, «цена непогрешимости — благоразумие»(13). С практической стороны не было механизма для передачи новых доктринальных идей людям, которые редко тренировались и никогда в полных боевых организациях. Простая замена оборудования, например, внедрение новых радиоустановок, создавала разделённую армию, в которой у войск на действительной службе имелось одно оснащение, а у резервистов — другое. По мере того, как люди, привыкшие к новым приборам, переходили из кадровых в резервные части, им приходилось либо учиться использовать старое оборудование, либо, если резервная часть переоснастили, обнаруживалось, что никто из их старших товарищей не знает, как им пользоваться. Переоснащение разведывательных частей мотоциклами создало свой комплекс проблем. В некоторых частях мотоциклы заменяли лошадей без водителей, заменявших всадников; таким образом, при мобилизации 1939 года в одном эскадроне корпусной разведывательной группы 45 из 125 подготовленных кавалеристов никогда не управляли мотоциклами(14). Иные мотоциклетные эскадроны создавались с нуля из пехотных резервистов, у которых были водительские права, но они не обучались разведке(15). Непостоянство подготовки резерва означало, что требовалось десятилетие для того, чтобы вся армия ознакомилась с новым оснащением или техникой действий.

Если выше сказанное кажется убийственным обвинением французской армии как статичного института, будет справедливо отметить, что немногие французские офицеры были бы сильно впечатлены этими наблюдениями. Если структура резерва препятствовала доктринальным нововведениям, то это мало волновало армию, которая столь же мало беспокоилась об обоснованности своей ортодоксальности. Французские офицеры не без критики относились к подготовке резерва, но их жалобы касались деталей. Что касается основ французской военной практики, лишь очень немногие еретики могли думать, что что-либо требует исправления(16).
____________
13. Marshal Franchet d'Esperey, ‘Independence et imagination’, Revue militaire generale I (1937), p. 12.
14. G. Chapman, Why France Fell (London, Holt, Rinehart & Winston, 1968), p. 62.
15. Gen. Meulle-Desjardins, ‘Convocation profonde des cadres de la 45th D.I.’, 3 Oct. 1934, SHAT 7N3017/3.
16. О наиболее известных голосах, вопящих в пустыне, см. B. Bond and M. Alexander, ‘Liddell Hart and de Gaulle: The Doctrines of Limited Liability and Mobile Defence’, в P. Paret, ed., Makers of Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age (Princeton, NJ, Princeton Univ. Press, 1986), pp. 598—62.



Ключевые элементы французской доктрины — значение огневой мощи, первенство обороны и методичное сражение — довольно понятно и ясно описаны в книге Доути Seeds of Disaster. Значительное количество чернил, в том числе и Доути, было потрачено на то, чтобы продемонстрировать, что эти предпосылки привели к катастрофе 1940 года. Данное эссе не будет убеждать, что французская доктрина была верной, а скорее аргументирует, что у французских военных имелись веские основания полагать, что это именно так. Например, текст известного «Наставления по использованию крупных войсковых соединений» 1936 г. демонстрирует, что озабоченность французов мощью артиллерии в обороне коренится не в слепой одержимости войной 1914 г., а в послевоенные размышления(17). С одной стороны, в тексте восстановлено описание наступления, отсутствующее в версии 1921 года, как «le mode d'action par excellence» [«предпочтительного способа действия»]; с другой стороны, однако, для уравновешивания признания, что войны нельзя выиграть обороной, имелось новое представление раздела, описывающего важность артиллерии. Статья, ранее напечатанная обычным шрифтом, теперь выделялась полужирным:

Огонь производит одновременно материальное и моральное действие. Он создает зоны смерти, где войска несут столь огромные и столь внезапные потери, что становятся небоеспособными и зарываются в землю, и где технические средства уничтожаются, а разного рода сооружения разрушаются(18).

Смена шрифта сообщала историкам, а также военным того времени, что утверждения, сделанные в отношении артиллерии в 1936 году, были не просто механическим повторением общепринятой мудрости, а продуманным выводом послевоенного анализа. Для редакторов нового издания не было ничего важнее, чем страх того, что время притупит институциональную память и солдаты могут снова игнорировать силу огня и заново усваивать кровавые уроки войны 1914—18 годов. Как указывалось в предисловии, цель Наставления 1936 года заключалась в том, чтобы заменить уходящих ветеранов Великой войны и сохранить от забвения «яркие уроки, которые она оставила в сердцах и умах»(19). Уроки о смертельных линиях огня не ограничивались печатным текстом — даже полужирным шрифтом — но повторялись во время показных стрельб, которые были важным элементом подготовки резерва. Эти показные стрельбы преследовали две цели: убедить французские войска в оборонительной мощи их собственной артиллерии и напомнить французским офицерам о том, с чем придётся столкнуться при любом наступлении против немцев.
____________
17. Instruction sur l’emploi tactique des grandes unites, 1937, SHAT 7N4003-1 (далее IGU 1936).
18. Op. cit, pp. 53—4. [Цит. по русскому изданию 1937 г.]
19. Op. cit., предисловие.
Tags: 1918-1941, Франция-1940
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment