Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Про запрет на изучение стратегии в СССР в 30-х годах.

В своё время, прочитав книгу Кокошина о Свечине, меня заинтересовал момент о запрете на изучение стратегии высшим советским политическим руководством во второй половине 30-х годов. Далее будут приведены обширные цитаты для более точного понимания контекста:

«Поясняя необходимость знания военной стратегии теми командирами, которые действуют на уровне оперативного искусства, Свечин подчеркивал: «Для достижения дружной работы огромных масс на тянущихся на сотни верст фронтах необходима серьезная стратегическая подготовка частных начальников». Особенно важным наличие таких знаний у «всего комсостава» представлялось Свечину в условиях маневренной войны, по своей природе требовавшей меньшего уровня централизации. По этому поводу он пишет: «Эта истина была несколько забыта во время позиционного периода мировой войны, благоприятствовавшего развитию крайней централизации управления. Командирам корпусов в обстановке маневренной войны сплошь и рядом приходится принимать ответственные решения, дающие операции тот или иной стратегический уклон».

Типичные ошибки многих командиров и командующих РККА (в том числе и тех кто командовал фронтами, группой армий) в первые полтора-два года Великой Отечественной войны демонстрировали незнание ими элементарных вопросов стратегии, а часто и оперативного искусства. В то же время немецкие командующие оперативного звена были гораздо более образованны в оперативных и стратегических вопросах. Во многом такой диспаритет был, конечно, связан с тем, как в межвоенный период развивался офицерский корпус Германии и что терял командирский корпус СССР в ходе репрессий в Красной армии и удаления из нее прежде всего наиболее интеллектуальной части еще до того, как начались массовые репрессии.

Другим объяснением может служить тот факт, что с середины 1930-х гг., как отмечают многие отечественные авторы, высшим политическим руководством страны фактически было запрещено заниматься военной стратегией, а курсы стратегии практически были изъяты из программ советских высших учебных заведений».
(Кокошин А. Выдающийся российский военный теоретик и военачальник Александр Андреевич Свечин. О его жизни, идеях, трудах и наследии для настоящего и будущего. М.: Издательство Московского государственного университета, 2013).

«У многих коллег Свечина, высших командиров РККА, такие требования к изучению военной стратегии не вызывали, мягко говоря, восторга. Вспомним еще раз и о том, что во второй половине 1930-х гг. вопросы военной стратегии в СССР были фактически изъяты из ведения военного командования и считались прерогативой высшего партийно-государственного руководства страны. А последнее в свою очередь этими вопросами системно не занималось и не имело в своем распоряжении ни военных, ни гражданских советников, которые продолжали бы разработку вопросов военной стратегии, осуществлявшуюся их предшественниками. Это стало одной из важнейших причин того, что высшее политическое руководство и военное командование СССР не смогли определить характер войны, которая была развязана против нашего государства гитлеровской Германией». (Там же).

«В результате того, что, как отмечалось выше, решение вопросов военной стратегии, не говоря уже о политико-военных вопросах, было монополизировано высшим партийным и государственным руководством страны, важнейшая теоретическая и прикладная работа в нашей стране ограничилась уровнем оперативного искусства*; при этом возник явный разрыв между теорией в области оперативного искусства и тактики, бывшей по тому времени действительно едва ли не самой передовой, и стратегией. По идеологическим и политическим причинам советской теории «глубокой операции» в предвоенный период не дали возможности вовремя развиться до стратегического масштаба. Между тем аналогичные германские разработки, опиравшиеся на труды Шлиффена и Людендорфа, поднялись на стратегический уровень. При этом, судя по всем имеющимся сведениям, само руководство СССР сколько-нибудь целенаправленно и последовательно вопросами военной стратегии не занималось.

Советские военачальники, выжившие после репрессий 1937-1938 гг., оказались не в состоянии предвидеть характер действий главного вероятного противника в надвигавшейся войне.

В этот период «Стратегия» Свечина была окончательно исключена из учебных планов военного учебного заведения, призванного готовить, в частности, и стратегов. Его новая книга «Стратегия ХХ века на первом этапе...» тоже, как уже отмечалось выше, не получила признания. Взамен его работ ничего не появилось».


* Предложения о введении в учебный план Академии Генерального штаба РККА, созданной в 1936 г., курса стратегии в качестве базы для исследований в области оперативного искусства (оперативной подготовки командного состава) не получили поддержки со стороны начальника Генштаба РККА А.И. Егорова. Очевидно, что он был достаточно хорошо осведомлен о господствующих настроениях по этому вопросу у высшего руководства страны, прежде всего И.В. Сталина. (Там же).

Это же утверждение попало и в последнее официальное издание по Великой Отечественной войны, одним из авторов которого был Кокошин:

«Военному командованию РККА еще с середины 1930-х гг. было практически запрещено заниматься вопросами военной стратегии: этот уровень военного искусства был объявлен прерогативой лишь высшего руководства страны, то есть И. В. Сталина*».

*- Захаров М. В. Генеральный штаб в предвоенные годы. М., 2005. С. 110.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 12. Итоги и уроки войны. М., 2014. С. 314-315.

К сожалению, в последней цитате ссылка ведёт в никуда, т.к. у Захарова ничего подобного не утверждается:

«Я глубоко убежден, что Генеральный штаб — это не только директивный орган управления и руководства вооруженными силами, аппарат, осуществляющий аналитическую и широкую обобщающую деятельность в военной области, но и своего рода «недремлющее око», постоянно устремленное вперед, в будущее. Имеется в виду, что важнейшим элементом в деятельности Генштаба должно быть глубоко научное планирование с далекой перспективой.

Мне припоминается по этому поводу примечательная беседа с Б. М. Шапошниковым, которая происходила после посещения последним И. В. Сталина. В ходе доклада, рассказывал Б. М. Шапошников, он намекнул И. В. Сталину о своей большой загруженности текущими делами. Выслушав доклад, И. В. Сталин слегка усмехнулся, а потом заметил, что начальник Генерального штаба обязан спланировать свою работу так, чтобы текущие дела не занимали у него более четырех часов в сутки. Остальное время он должен лежать на диване и думать только о будущем. Видимо, И. В. Сталин хотел этим подчеркнуть, что Генеральному штабу необходимо постоянно осуществлять далекое прогнозирование, глубокий научный анализ вероятных тенденций и перспектив развития военного дела, искать наиболее приемлемые пути укрепления мощи Советских Вооруженных Сил».


В работе же про Свечина ссылки на источник(-и) информации вообще отсутствовали. К счастью, позднее я наткнулся на, видимо, исходник мыслей Кокошина. Это была статья известного советского военного теоретика 20-30-х годов Г. С. Иссерсона, опубликованная в двух номерах «Военно-исторического журнала»:

«Академия Генерального штаба. Разработка теории глубокой операции в новой академии получила дальнейшее развитие, однако сохраняла оперативные масштабы, да и учебный план академии преследовал цель подготовки мастеров организации и ведения современных операций. Это превращало в сущности академию в техническую школу подготовки кадров для высших штабов. С точки зрения практических нужд армии в период становления новых форм операции это было верно. Но в такой узкой постановке задачи скрывалась и отрицательная сторона. Теория глубокой операции достигла в 1936 году такого уровня развития, когда уже нельзя было исключить стратегическую сферу ее применения и когда только стратегические масштабы и обстановка на всем театре военных действий могли ей придать осмысленное, оправданное в данных условиях целеустремленное значение.

На оперативном факультете, являвшемся первой ступенью разработки новых оперативных форм борьбы, глубокая операция могла еще изучаться как таковая, вне связи с общей стратегической обстановкой. Но после того как принципиальная схема глубокой операции была разработана, требовался уже другой подход. В Академии Генерального штаба глубокую операцию нужно было рассматривать как средство выполнения определенной стратегической задачи и дать ей конкретное направление в зависимости от той обстановки, в которой она на данном театре военных действий могла возникнуть и развиваться. Иными словами, чтобы разработанную схему глубокой операции превратить в реальное явление, нужно было подвести под нее определенный стратегический фон и вдохнуть в нее стратегическое содержание.

Все это было совершенно ясно, когда Академия Генерального штаба приступала к своей работе. Однако малейший намек на необходимость в том или ином виде ввести в академию курс стратегии, как базу для оперативного искусства, наталкивался на возражения свыше. Когда этот вопрос был поднят на одном из совещаний перед открытием академии, начальник Генерального штаба маршал Егоров с некоторым раздражением прямо спросил представителей академии: «Ну чем вы будете заниматься по стратегии? Планом войны? Стратегическим развертыванием? Или ведением войны? Никто вам этого не позволит, потому что это дело Генерального штаба!»

Против такой постановки вопроса, конечно, не приходилось возражать, и начальник академии Д. А. Кучинский, человек очень живого, практического ума и большой организатор, согласился с маршалом и от введения курса стратегии в академии отказался. Но вопрос заключался, конечно, не в том, чтобы заниматься в академии разработкой практических вопросов стратегического характера, составляющих компетенцию Генерального штаба. Он состоял в том, чтобы приблизить курс оперативного искусства к реальной военно-политической обстановке, создавшейся в связи с развертыванием в центре Европы большой, агрессивной армии фашистской Германии. Для этого необходимо было оценить новое соотношение и группировку сил на нашей западной границе; проанализировать и изучить возможную обстановку возникновения войны и характер ее начального периода. Все это приближало курс оперативного искусства к масштабам и проблемам стратегии и требовало большой исследовательской работы в этой области…

Таким образом, учреждение в 1936 году Академии Генерального штаба ничего не изменило в системе нашего высшего военного образования в отношении стратегии. Подлинные корни этого положения упирались в культ личности Сталина, при котором вопросы политики и стратегии считались исключительной компетенцией высшего политического и военного руководства. Отрицательные последствия этого сказались в начале войны в 1941 году, когда многие высокие командные инстанции (фронтов и армий) были поставлены перед необходимостью самостоятельно разбираться в обстановке большого масштаба и принимать ответственные решения стратегического значения. Известная растерянность, неумение охватить сложную обстановку в целом, принять целесообразное решение в крупном масштабе и подчинить ему весь ход событий были в значительной степени результатом стратегической неориентированности и неподготовленности мыслить крупными категориями стратегического масштаба. Тяжелой ценой расплачивались мы в 1941 году за свой узкий взгляд на задачи подготовки военных кадров, за недостаточное развитие нашей военно-теоретической мысли в области стратегии».
(Иссерсон Г. Развитие теории советского оперативного искусства в 30-е годы // ВИЖ. 1965. № 3).

Сходное мнение обнаружилось и в другом источнике:

«Репрессии 1937 г. и последующих лет принесли армии, как и всей стране, огромный вред. Они лишили Красную Армию и флот наиболее опытных и подготовленных в военно-теоретическом отношении кадров, талантливых исследователей и высококвалифицированных военачальников. Это отрицательно сказалось на дальнейшем развитии военно-теоретической мысли. Глубокое изучение военно-научных проблем, разработка принципиальных вопросов вождения войск стали заменяться узким, чисто прикладным их решением – ползучим импиризмом. А стратегия как наука и учебная дисциплина в военных академиях вообще не стала изучаться. Все это явилось результатом не только необоснованных репрессий, но и того тупика, в котором оказались общественные науки, в том числе и военные. Военная теория сводилась по существу к составлению мозаики из высказываний Сталина по военным вопросам. Теория глубокой операции стала подвергаться сомнению на том основании, что о ней нет высказываний Сталина, что ее создатели – «враги народа». Такие ее элементы, как, например, самостоятельные действия мотомеханизированных и кавалерийских соединений впереди фронта и в оперативной глубине противника, назывались даже «вредительскими» и по этой вздорной причине отвергались.

Перечисленное выше, а также неправильно понятый ограниченный опыт войны в Испании в 1936-1939 гг. привели к расформированию в конце 1939 г. всех механизированных корпусов – этих ударных сил глубокой операции. Одновременно были попытки резко изменить и задачи авиации, сведя их в сущности к действиям только над полем боя в тесной тактической связи с наземными войсками, ведущими этот бой.

Такие мероприятия свидетельствовали о повороте военной теории назад – к линейным формам борьбы в оперативном масштабе».
(Захаров М. Предисловие // Вопросы стратегии и оперативного искусства в советских военных трудах (1917-1940 гг.). М., 1965).

Т.е. и Георгий Самойлович, и Матвей Васильевич сходятся в том, что стратегию действительно перестали изучать, хотя первый это относит к 36-му году, а второй к 37-му.

Для начала следует заметить, что комплексное изучение стратегии в высших военных учебных заведениях, а конкретно в Военной академии имени Фрунзе, прекратилось фактически в конце 20-х годов. Объём учебного времени по изучению этой дисциплины сократился с 10% до 1,2% к началу 30-х годов. Этот поворот объяснялся тем, что с 1926/27 годов была дана установка для подготовки командиров уровня полк – дивизия – корпус, в отличие от более ранней установки уровня армия – округ. Соответственно вместо стратегии стали больше изучать общую тактику и тактику родов войск. Хотя в 31-м году при академии был создан специальный оперативный факультет (его возглавил Г. С. Иссерсон) для подготовки специалистов оперативного масштаба (армия – фронт), ситуация с изучением стратегии (по косвенным данным) не улучшилась.

Далее следует отметить определённое противоречие между словами Г.С. Иссерсона (в части реакции Егорова) и выдержкой из истории академии Генерального штаба:

«В развитие постановления правительства Народный комиссар обороны 11 апреля 1936 г. издал приказ об образовании Академии Генерального штаба, положивший начало ее существованию…

Согласно приказу, профилирующей дисциплиной новой академии являлось оперативное искусство, а главной задачей слушателей академии – теоретическое и практическое освоение вопросов подготовки и ведения армейской операции. На завершающем этапе обучения слушатели должны были ознакомиться с основами фронтовой операции. На втором году обучения предусматривалось также прохождение теоретического курса стратегии».
(История Военной ордена Суворова Академии Генерального штаба Вооруженных Сил Советского Союза. М.: Издание Академии, 1966).

«К осени 1937 года кафедра стратегии еще не была сформирована. Чтение лекций по стратегии было возложено на профессора комдива А. А. Свечина, который временно состоял в штате кафедры оперативного искусства (так стала с осени 1937 года называться кафедра армейских операций). Однако в связи с неготовностью курса чтение лекций по стратегии с 14 ноября было прекращено. Слушателям было предложено изучать стратегию самостоятельно, используя работы Энгельса, Ленина, Сталина, Фрунзе и переводные труды зарубежных военных писателей. Но вскоре последовало указание начальника Генерального штаба об исключении курса стратегии из программы академии. Потребовались годы, чтобы эта важнейшая дисциплина вновь заняла достойное место в системе оперативно-стратегического образования слушателей Академии Генерального штаба». (История академии Генштаба).

Момент отстранения Свечина от курса лекций раскрывается в другой истории академии, вышедшей уже в постсоветское время:

«Атмосфера в академии, особенно после директивы Политического управления РККА от 15 августа 1937 г. о ликвидации последствий вредительства, становилась все более гнетущей. Недоверие, подозрительность, страх перед будущим, неуверенность, царившие в стране, проникли и в стены академии, Все рассматривалось через призму классовой борьбы.

В такой атмосфере осенью 1937 г. для слушателей 2-го года обучения начинался курс стратегии. Курс читал комкор А.А. Свечин, который еще в 1924 г. характеризовался как «самый выдающийся профессор Академии». Естественно, в таких условиях А.А. Свечин – бывший генерал-майор царской армии, опальный в 1930-х годах военный теоретик, осуждавший разжигание мировой революции и высказывавший в лекциях идеи о целесообразности в определенных условиях для СССР оборонительной по содержанию военной доктрины, а также ряд других положений, не во всем совпадавших с установками партии, не нашел понимания у слушателей и даже вызвал их протест. А.А. Свечин был отстранен от чтения лекций. В декабре 1937 г. А. А. Свечин был арестован… Поскольку кафедра стратегии еще не сформировалась и материал по ее курсу больше некому было подготовить в столь короткий срок, то эта учебная дисциплина была исключена из программы академии вплоть до 1940 г., а кафедра выведена из штата».
(Академия Генерального штаба. 170 лет. М.: Защитники Отчизны, 2002).

Две цитаты из историй академии показывают, что разговор с Егоровым, скорее всего, был в конце 37 года. Искажение же датирования Иссерсоном этого разговора и, соответственно, «забвение» Свечина связано, видимо, с определёнными чертами характера Георгия Самойловича:

«Пользуясь успехом и переоценивая свои заслуги, Г. С. Иссерсон, к сожалению, любил покрасоваться, пытаясь представить себя своего рода эталоном оператора высшего класса. Отсюда и его претензии на славу основателя и главы школы советского оперативного искусства». (Баграмян И. Х. Воспоминания о годах пребывания в Академии Генерального штаба // 25 лет Военной ордена Суворова I степени Академии Генерального штаба Вооруженных Сил СССР (сборник воспоминаний). М.: Издание Академии, 1961).

Возможно, что Иссерсон (руководивший в тот момент кафедрой оперативного искусства) сам претендовал на должность главы кафедры стратегии после отстранения Свечина, но получил «от ворот поворот».

В целом же представляется, что отсутствие изучения стратегии военными как объяснения одной из причин неудачного (даже катастрофичного) начала войны и ряда безуспешных действий командующих фронтами и армий в последующем выглядит, по крайней мере, натянутым.

Хотя А. А. Кокошин представляет ситуацию у противника в совершенно ином свете («германские разработки, опиравшиеся на труды Шлиффена и Людендорфа, поднялись на стратегический уровень»), это не совсем соответствует действительности.

В ряде зарубежных работ, касающейся ситуации со стратегическим и оперативным уровнями в германской армии, отмечают проблему с описанием какой-либо чёткой стратегической концепции. Особенно в этом плане выделяется работа израильского исследователя Shimon Naveh (In pursuit of military excellence: the evolution of operational theory. L., N.-Y. Frank Cass, 2004). В главе «The Blitzkrieg Concept: A Mechanized Manipulation of Tactical Patterns» он показывает, что с приходом Гитлера к власти в результате борьбы двух школ военной мысли, продлившейся с 1933 до 1938 годов, была «полностью уничтожена способность вермахта создать обстоятельную теорию оперативного маневра» (p. 112). Победа школы «оппортунистических технократов» (по словам Людвига Бека «Они просто максимизировали использование оружия в маневре… Они никогда не учились оценивать операции в рамках последовательной стратегии… Они скорее технократы, чем стратеги») привела к «тактизации стратегии».

Два ярких представителя «оппортунистических технократов» – Гудериан и Роммель, у которых отмечается превосходная, агрессивная, рискованная тактика, но так же и недостаток оперативного видения или понимания сущности современной войны.

«Тот факт, что руководителям вермахта был прегражден путь к стратегическому мышлению, а надлежащие оперативные основы отсутствовали в их интеллектуальном окружении, оставил их с единственным выбором обратиться к тактической области как единственной возможности для создания оперативных решений проблем, указываемых Гитлером. А так как тактика представляла область превосходства рейхсвера, то офицеры вермахта могли легко определить необходимые средства в пределах этой области» (p. 122-123).

«Поразительной особенностью концепции блицкрига является полное отсутствие связной теории, которая должна служить в качестве общей познавательной основы для ведения операций. Отсутствие теоретической основы подтверждается тем фактом, что даже в той ограниченной литературе, опубликованной с 1933 по 1945 годы, затрагиваются только тактико-технические аспекты ведения войны и индивидуальный опыт…

Далее, подготовка будущих офицеров в Военной академии (Kriegsakademie) после 1936 года в основном фокусировалась на тактике. Из 45 часов в неделю теоретических занятий, в течение трех лет, 26 были посвящены овладению тактическими знаниями, а остальные для изучения взаимодействия со специальными родами войск, такими как бронетехника, артиллерия, инженерные и тыловые войска, авиация. Учеба концентрировалась на уровне бригады и дивизии, и лишь иногда затрагивала проблемы, связанные с управлением корпусом. Устав Военной академии (Kriegsakademievorschrift) удалил оперативные вопросы, касающиеся уровня армии, из учебной программы»
(p. 128).

Отсутствие единой концепции порождало множество мнений по различным вопросам:

«Гудериан (в «Воспоминания солдата») записал дебаты, которые возникли в ходе последних приготовлений перед русской кампанией. Эти дебаты, вовлекшие две группы генералов, касались единой формы прорыва, которую должны были применить немецкие соединения на начальной стадии наступления. Танковые генералы, ссылаясь на французскую кампанию, аргументировали в пользу ударного типа прорыва, ведомого танковыми соединениями. В свою очередь пехотные генералы предпочитали обычную форму прорыва, возглавляемого пехотой. Дискуссия отразила сектантство и тактическое местничество, поскольку выбор конкретного метода прорыва никогда не должен руководствоваться навязанным универсальным правилом, а только конкретными оперативными условиями» (p. 157).

И в конце главы автор делает следующий вывод:

«Яркое большинство полевых командиров вермахта и офицеров Генерального штаба искренне отражает его истинную природу, то есть тактическое превосходство. Офицеры, командовавшие в ходе блицкригов, были в лучшем случае храбрыми и упорными воинами, харизматическими лидерами, и, прежде всего, выдающимися тактическими командирами. Благодаря их попустительству они предоставили Гитлеру оперативный шаблон [pattern], который, как ожидалось, должен был служить в качестве основного инструмента в осуществлении иррациональной и невозможной стратегии. Своим добровольным присоединением к Гитлеру они не только толкнули на обочину уцелевшие островки оперативного познания, но также обменяли это редкое качество на технократический этос. В своем необузданном оппортунизме они продвигали тактическую формулу (прорыв х механизация х окружение = уничтожение) за пределы профессиональной и человеческой логики, пытаясь удовлетворить бешеные колебания некогерентной стратегии. Их успех был в безопасности лишь до тех пор, пока противник пытался сравниться в использовании их собственного секретного оружия, то есть тактики. Однако, как только появились Жуковы, Монтгомери и Брэдли, а с ними и своего рода оперативное сознание, тактическое превосходство вермахта и магическая формула блицкрига утратили господство» (p. 150).

P.S. В свете последних абзацев получается, что маршал Тимошенко с его "В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не дает ничего нового" был прав, хотя многие исследователи порицали и порицают его за это высказывание.
Tags: 1918-1941, ВМВ, Военная теория
Subscribe

  • Брошюра о борьбе с артиллерией (IV)

    ШТАБНЫЕ ДОКУМЕНТЫ В заключение прилагаем различные формы боевых документов для частей, ведущих контрбатарейную борьбу. Большинство этих документов…

  • Брошюра о борьбе с артиллерией (III)

    5. БОРЬБА С АРТИЛЛЕРИЕЙ В НАСТУПЛЕНИИ Во время артиллерийской подготовки все средства наземной разведки ведут усиленное наблюдение, чтобы выявить…

  • Брошюра о борьбе с артиллерией (II)

    4. ПОДГОТОВКА БОРЬБЫ С АРТИЛЛЕРИЕЙ Ведение контрбатарейной борьбы слагается из подготовительного периода, пристрелки и подавления. Подавление при…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 10 comments

  • Брошюра о борьбе с артиллерией (IV)

    ШТАБНЫЕ ДОКУМЕНТЫ В заключение прилагаем различные формы боевых документов для частей, ведущих контрбатарейную борьбу. Большинство этих документов…

  • Брошюра о борьбе с артиллерией (III)

    5. БОРЬБА С АРТИЛЛЕРИЕЙ В НАСТУПЛЕНИИ Во время артиллерийской подготовки все средства наземной разведки ведут усиленное наблюдение, чтобы выявить…

  • Брошюра о борьбе с артиллерией (II)

    4. ПОДГОТОВКА БОРЬБЫ С АРТИЛЛЕРИЕЙ Ведение контрбатарейной борьбы слагается из подготовительного периода, пристрелки и подавления. Подавление при…