Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Category:

Ударим техникой по отечественному «обойдёмся»

В. Бельц

Оперативный оптимизм
(Дискуссионная)


Качество оружия и уменье владеть им — вот основные признаки, по которым определяется боевая ценность всякого бойца. Это положение в полной мере распространяется и на целую совокупность вооруженных сил каждого данного государства. Умышленно абстрагируя от ряда привходящих факторов (политико-экономический базис, численность, моральное состояние вооруженных сил и т. п.), мы можем сказать, что боевая мощь всякой армии представляет собой сумму, основными слагаемыми которой будут военная техника и приемы ее использования.

Это утверждение достаточно старо и бесспорно. Однако, спор начинается тотчас же, как только мы задаемся целью определить, какая именно доля «боевой нагрузки» приходится на технику и какая — на искусство ее применения. Спор осложняется еще тем обстоятельством, что оба эти фактора (техника и тактика) не могут быть рассматриваемы изолированно или во взаимном противопоставлении просто в силу естественного порядка вещей: всякое наличие той или иной материальной части (техника) уже предполагает известное уменье с ней обращаться, всякие оперативные навыки (тактика) могут быть приобретены только на известной материальной базе.

Тем не менее, вопрос о приоритете одного из этих факторов не только ставится, но и получает решение в двух противоположных направлениях. В наших военных кругах особой популярностью пользуется именно то решение, которое, признавая за оперативным искусством бесспорное преимущество, склонно видеть в нем панацею от всех болезней нашей технической бедности(1).
______________
1. В историческом ракурсе — Суворовское: «пуля-дура, штык—молодец».


Приходится постоянно слышать: «противник силен военной техникой, — мы должны противопоставить этому наше тактическое и оперативное искусство». И так как в этом последнем искусстве мы, очевидно, считаем себя непревзойденными спецами, то очень часто, несмотря на трагические гримасы нашей материальной действительности, мы все же сохраняем поразительную, граничащую с легкомыслием, бодрость духа — «шапками закидаем». Практически же все дело сводится к подсчету своих убогих средств и к следующему за этим подсчетом мудрствованию и изощрению в поисках хитроумных и «оригинальных» (непременно — оригинальных) тактических комбинаций, долженствующих обеспечить за нами победу. При этом как-будто забывается, что отмеченная выше связь между техникой и тактикой выражается еще и в том, что всякие данные материальные средства допускают только данное же число комбинаций их использования. Средства же большие дают и большее число комбинаций; т.-е. допускают более гибкую, эластичную тактику.

Так, например, истребительный самолет типа Ньюпор 24 допускает известное число комбинаций его тактического использования. Но совершенно очевидно, что истребительный самолет более повышенного типа (напр., Ньюпор 29 или 42) допускает все те же комбинации, что и Ньюпор 24, плюс еще некоторые, ни при каких условиях этим последним недостижимые.

У нас любят рассуждать так: «Тактика наша должна быть построена на том, чтобы находить слабые места противника и бить по ним нашими сильными местами и, наоборот, в обороне знать сильные места противника, стремиться избегать их удара, подставляя под удар слабых его мест свои сильные места»(2). Ну, а противник что делает? Разве он не изучает наши слабые места, разве он не учит свои войска бить нас именно по этим слабым местам?
______________
2. А. Сергеев — «Стратегия и тактика Красного воздушного флота». Авиоиздательство. Москва, 1925 г.


Зачем же он заводит тяжелую артиллерию, строит танки, развивает авиацию, организует газовые средства нападения и т. п.?

Очевидно, что делает это он с целями, до крайности схожими с нашими. И если он успевает в своей материальной подготовке более нас, то надо иметь мужество сказать, что тем самым он успевает в большей мере и в тактическом использовании этих средств, ибо их и строят для того, чтобы соответственно использовать.

Поэтому мы полагаем, что всякая аргументация, пытающаяся замаскировать эту жестокую правду ссылками на то, что богатая материальными средствами, машинизированная армия противника страдает такими присущими ей пороками (грузность, ржавчина внутренних противоречий, легкость разрегулировки и распада и т. п.), что мы ее «голыми руками возьмем», — такая аргументация может содействовать только тому, что мы действительно будем иметь армию, которая «все выполняет плохо, лишь выносит все и умирает хорошо», — достижение явно не блестящее. К тому же нам думается, что от исторической привилегии нашей «умирать хорошо» пора бы уже отказаться.

Автор взятых нами в кавычки слов оговаривается: он не против технической армии вообще, он только полагает центр тяжести военной подготовки в том, «чтобы найти сильные стороны существующей нашей армии и слабые стороны противника и, если нужно будет, воевать чем есть и с чем есть».

Мы тоже оговариваемся. Разумеется, прежде всего мы должны в совершенстве владеть тем оружием, которое у нас под руками; разумеется, мы допускаем, что при известном среднем равенстве двух сталкивающихся вооруженных сил, преимущества могут остаться за той, которая, будучи беднее техникой, будет богаче тактикой. Но это только при известных условиях. Более общим будет положение, выраженное поговоркой «сила солому ломит».

Значение технических средств в деле современной войны часто столь огромно, что недостаток их уже не может быть покрыт никаким тактическим эквивалентом. Никакой тактический гений в наши дни уже не сможет противопоставить огнестрельному оружию пращу или лук. А это как-будто забывается. Мы как-то сжились с мыслью о неизбежности нашей вековечной технической импотенции и только утешаем себя надеждами на нашу сноровистость и искусство оперировать «голыми руками». Вредное заблуждение. Наши технические возможности значительно богаче, чем принято думать. Если же это не всегда подтверждается нашей действительностью, то, на взгляд пишущего эти строки, одной из существенных причин такого расхождения между «возможностями» и «фактами» является паралич «технической» воли, культивируемый самогипнозом нашей немощи.

С этой бедой надо бороться. Органическое презрение русского человека к материальной культуре, выражаемое ходовым словечком «обойдемся», надо вытравлять. За техническим дерзанием последуют и технические достижения. Надо только осознать крайнюю необходимость этой техники и прийти к категорическим выводам, что без этой последней мы именно «не обойдемся». Что такая постановка вопроса наиболее правильна, подтверждает пример наших гигантских сооружений, предпринятых в целях электрификации страны. А казалось — «где уж вам»!

Если теперь мы взглянем на современное развитие воздушных и газовых средств борьбы вообще и в наших условиях в частности, то можно задуматься над испытаниями, которые нам готовит будущий вооруженный конфликт. Задумавшись, нельзя не сделать некоторых определенных выводов, могущих оправдать голоса тех, кто «преувеличивает» результаты воздушных налетов и действия газовых бомб. Но вот приходят вечно бодрые тактики и операторы и заявляют: «Не унывайте. Вся эта хитрая механика противника — «раз плюнуть», «буржуазный предрассудок». Главное — побольше оригинальности в тактическом использовании своих собственных (пусть, ограниченных) средств, — и победа обеспечена».

Конечно, вера в себя и бодрость духа — вещи хорошие. Но не плохая — и здравый рассудок. И рассудок этот подсказывает, что как бы высоко ни ставить значение духа и тактической подготовки войск (что в общем вполне справедливо), все же надо отдать себе ясный отчет в том, что есть такие стороны материального оборудования современных вооруженных сил, провалы и упущения в коих не могут быть терпимы, если только мы сознательно не готовим себе поражения.

Самая прекрасная девушка не может дать больше того, что у нее есть. Самые искусные командиры 76-мм. батарей не смогут затушить огня тяжелой артиллерии, руководимой посредственным командованием. Это опыт мировой войны. Этот же опыт учит, что надо избегать таких ошибок, какие были допущены германцами в отношении танков. Противотанковое ружье в руках померанских гренадер было «оригинальным», но явно недостаточным средством противодействия, подтвердившим лишний раз положение о невозможности для тактики всегда и всюду возместить отсутствующую технику. Переоценка первой — стоит недооценки второй. Та и другая — свойственны нашему мышлению, особенно когда оно стремится ориентироваться преимущественно по опыту нашей гражданской войны.

Такую ориентацию — или, говоря языком современности, «уклон» — мы ясно чувствуем в статье нашего товарища А. Григорьева «Нападение с воздуха и борьба с ним» (см. № 239 журн. «Война и Техника»). Остановим на ней свое внимание.

Вопрос идет об оценке фактических возможностей в области применения новых технических средств вооруженной борьбы (главным образом, тяжелой бомбардировочной авиации, снабженной газовыми бомбами), под углом зрения оперативного командования. Вопреки господствующим на этот счет опасениям, автор приходит к очень утешительным выводам:

1) применение этих средств технически сильным противником будет, вопреки его желанию, ограничено рядом политико-экономических факторов, маневренным характером будущей войны и т. п.;

2) целесообразная организация наших средств противовоздушной обороны и ряд новых приемов ведения войсками полевого боя гарантируют нашу неуязвимость в случае, ежели эти «сильные средства» противника будут — рассудку вопреки — им применены.

Разумеется, каждый волен иметь свое частное мнение. Знаток дела противовоздушной обороны — Фонтэн, профессор французской академии воздушного флота, также имеет на этот счет свое мнение. Дозволим себе в интересах сопоставления с выводами т. Григорьева привести его: «На вопрос — будем ли мы защищены с воздуха?» слышу голоса лучших работников противовоздушной обороны, которые мне отвечают: «еще нет»!

«Еще нет», несмотря на огромные усилия, сделанные во время войны, где противовоздушная оборона, отсутствовавшая в 1914 г., могла в 1918 г. насчитывать четверть всех сбитых самолётов; «еще нет», несмотря на огромную организационную работу, проделанную в мирное время; «еще нет», потому что материальная часть нашей артиллерии не допускает больших начальных скоростей, что она недостаточно еще могущественна; «еще нет», потому что наши полки противовоздушной артиллерии слишком оторваны от полков авиации и недостаточно слажены в совместной работе с ними; «еще нет», потому что наши действующие части слишком слабы личным составом и рискуют потонуть в море мобилизованных запасных, отставших от современных требований»(3).
______________
3. См. «Вестник Воздушного флота», 1923 г. № 5, статью С. Эм.


Аналогичные взгляды господствуют в Англии, Италии, Соединенных Штатах, где не закрывают глаз на грядущие опасности, которые человечеству готовят воздушный флот и военная химия.

Пусть заметит читатель: это в странах, армии которых богаты техникой. Ну, а у нас? Можем ли мы похвастаться, что затронутые в вышеприведенной цитате, вопросы разрешены нами удовлетворительно? И могут ли они, вообще говоря, быть разрешены без известного ударного задания нашей технике?

Исходная ошибка т. Григорьева заключается в том, что свои выводы он строит на очень условных предпосылках, в отношении именно такого-то, а не иного учета противником политико-экономических факторов войны, и на некоторых — надо сказать без обиняков — ходячих предрассудках, вроде того, например, что будущая война — непременно маневренная война, что применение решительных и сильно действующих средств нападения возможно лишь тогда, «когда кровопролитие на фронте приучит широкие народные массы бесчувственно смотреть на человеческие страдания и материальные разрушения», что в войне между «воюющей армией» и «мирным населением» будет лежать та же грань, как и в доброе старое время.

Что учет политико-экономических факторов, входя в оценку общей боевой обстановки, предшествует оперативному решению, — это совершенно верно. Также верно и то, что такой учет влияет на выбор одних средств борьбы и на отказ от других. Но, кто гарантирует нам, что этот учет у противника пойдет по схеме, предложенной тов. Григорьевым: 1) политический лозунг — «освобождение русского народа от гнета большевиков», — поэтому нельзя травить мирное население; 2) экономический (скрытый) лозунг — «подчинение русской экономики», — поэтому нельзя вконец разорять территорию СССР. Стоит только представить ребе, что мы имеем, например, серьезное столкновение с Англией и что главные операционные направления его пойдут через известные места на Востоке, чтобы понять, что наш противник отнюдь не станет руководствоваться соображениями, столь любезно подсказываемыми т. Григорьевым.

В конце концов мы не возражаем против предложенной т. Григорьевым схемы, как одного из тысячи возможных случаев. Но именно поэтому эту схему нельзя класть в основу общих выводов, — что цели бомбардировочной авиации — только вблизи фронтовой линии, что применение «сильно действующих» средств исключено объективными факторами и т. п. Может-быть — да; может-быть — нет. А нам готовыми надо быть и к тому и к другому.

Если же и делать предположения, то не на основе произвольного гадания за противника, а учитывая господствующие за рубежом воззрения и тенденции. А эти воззрения и тенденции довольно недвусмысленны. Во-первых, никто не думает, что будущее боевое столкновение разовьется по знакомому нам шаблону: разрыв дипломатических сношений, торжественное объявление войны и вое прочее. Во-вторых, все теперь усвоили гинденбурговскую формулу: «победа за тем, у кого крепче нервы». Отсюда — соблазнительная идея внезапного и, если хотите, коварного удара (народы стали слишком практичными, чтобы их занимала мишура галантного рыцарства). Отсюда — стремление подорвать крепость нервной системы противника первым же ударом, стремление сломить его волю к победе под самым корнем, при, самом зарождении ее. Все вместе взятое выдвигает новые стратегические проблемы, которые не могут не занимать умы генеральных штабов. При решении этих проблем генеральные штабы не смогут пройти мимо мощных средств бомбардировочной авиации, использование которых для оглушительного удара именно в начальный период войны и именно по наиболее восприимчивым и впечатлительным частям государственного тела — политическим, административным и производственным центрам обещает наибольшие результаты. Терроризируя страну, подрывая ее материальную мощь, тем самым деморализуют и ее армию.

Само собой разумеется, что применение этих средств террора, разрушения и деморализации даст тем больший эффект, чем полнее будет соблюден противником принцип внезапности. Магическое же значение его на войне столь поразительно и столь хорошо всем известно, что было бы чистой банальностью на этом вопросе долго останавливаться. Имея этот многообещающий принцип в виду, мы можем утвердительно сказать, что противник был бы плохим психологом и стратегом, если бы вздумал или решился применять свои «оглушительные» средства борьбы только тогда, когда население враждебной стороны получило бы уже боевой закал и привыкло к крови и ужасам.

Что касается числа потребных для такого «удара по нервам» бомбардировочных самолетов, то оно далеко не столь ужасающе огромно (для Москвы — 1950 самолетов!), как это рисуется т. Григорьеву. Произведем подсчет.

Возьмем для примера серийные французские бомбардировочные самолеты. Сюда относятся:



Теперь зададимся вопросом, какое количество самолетов указанного выше типа потребно для производства разрушений сооружений, на площади в 1 кв. клм. (постройки заводского или складского типа, жилые помещения и т.п.). Будем исходить из разрушительной силы авиобомб, которая определяется по формуле где R — радиус сотрясения от взрыва бомбы (в метрах), а P — вес заряда (в килограммах). При этом учтем и то обстоятельство, что взрывчатое вещество авиобомбы заполняет около 60% ее полного веса.

Произведя применительно к сказанному несложное вычисление, получим для бомб в 50, 100 и 200 кгр. соответственные радиусы сферы действия взрыва: 50, 80 и 110 мтр.

Чтобы учесть зону действительного разрушения при взрыве бомбы, а не только сотрясения, уменьшим полученные цифры в два раза. Таким образом, мы имеем следующие примерные радиусы разрушительного действия для бомб:

50 кгр. — 25 мтр.
100 кгр — 40 мтр.
200 кгр — 55 мтр.

Отсюда можно установить (по формуле S=πR²) и площадь разрушения. Она определится:

При сбрасывании:

50 кгр. бомбы — 1900 кв. мтр.
100 кгр. бомбы — 4800 кв. мтр.
200 кгр. бомбы — 9000 кв. мтр.

При загрузке самолета Бреге 14 шестью 50-кгр. бомбами, площадь возможного разрушения этим самолетом будет:

1900 х 6 = 11 400. кв. мтр.;

при загрузке тремя 100-кгр. бомбами:

4300 х 3 = 14 400 кв. мтр.;

или в среднем, при смешанных калибрах:

(11400 + 14400)/2 = 12 900 кв. мтр.

А отсюда находим и искомое нами число самолетов, могущих превратить в пустыню (выражение несколько фигуральное) застроенную площадь в 1 кв. клм.: 1 000 000/12 000 = 80 самолетов.

Для большей уверенности прикинем еще 50% на перекрытие; итого —126 самолетов.

Однако, для разрушения построек средней крепости тех или иных заводских или населенных пунктов (особенно если в числе сбрасываемых бомб будет известный процент зажигательных и химических) отнюдь не требуется оплошное покрытие бомбами всего пространства; вполне достаточно захватить 50% и даже 30% от всей площади (отдельными очагами): что не будет разрушено непосредственно бомбами, то может погибнуть от неизбежных пожаров. Таким образом, для нашего примера конечное искомое число выразится 60—40 самолетами типа Бреге 14.

Соответственный расчет для самолетов типа Бреге 19 или Фарман-Голиаф 60 дает: 30—20 самолетов — в первом случае и 18—12 самолетов — во втором(4).
______________
4. Сравни соображения Дуэ — «Господство в воздухе» (Авиоиздательство, 1926 г.).


В основу нашего расчета была положена площадь в 1 кв. клм. Площади же наших некоторых крупных городов и столиц выражаются десятками и даже сотней квадратных километров. Однако, не нужно иметь большого воображения, чтобы представить себе картину тех материальных и моральных последствий, кои неизбежны в тех случаях, когда даже такой обширный город как Москва получит две или три кровоточащих раны диаметром в 1 клм. Для городов размерами поменьше и где господствующий материал застройки — дерево, последствия будут еще тяжелее.

30—40 самолетов, — а учитывая необходимость повторности действий и неизбежные потери, даже 150—200 самолетов, — это вполне реальная величина, достаточная для систематического и чувствительного воздействия на наши тылы.

В наших расчетах мы оперировали с серийными типами бомбардировочных самолетов. Это — массовый материал сегодняшнего дня, материал, уже отставший от возможностей современной самолетостроительной техники. Последняя имеет более совершенные и мощные образцы средств нападения с воздуха. Нет сомнения, что строительство во время военных действий будет ориентироваться именно по этим последним образцам. А это обстоятельство только подчеркивает размеры воздушной опасности и настоятельно диктует нам искать средств защиты не среди сомнительных мероприятий пассивной обороны, а в соответственном — пусть очень героическом — техническом напряжении с нашей стороны. Надо иметь возможность на удар ответить таким же ударом, ибо увернуться от удара мы, несмотря на все ухищрения наших операторов, все равно не сможем.

Нельзя не возразить и против злоупотребления выражением «будущая маневренная война». Эта фраза обычно бросается так, походя, как знаменующая факт, сам собой разумеющийся и неизбежный. Но, откуда эта уверенность? Какие объективные признаки заставляют рисовать будущее столкновение яркими красками исключительной маневренности? Опыт гражданской войны, надежда на развал буржуазных скреп сразу, как только загремят красные пушки? Опасный, фальшивый шаблон.

Пусть думающие так оглянутся кругом и посмотрят, как современные государства готовятся к войне. Готовят не только армии, готовят весь государственный организм. «Военизация страны», «мобилизация промышленности» и т. п. — вот новые термины, которые оттеснили в нашем сознании назад старое понятие — «приведение армии на военное положение». Основной задачей высших органов, ведающих обороной страны, является ныне не только пополнение кадров регулярной армии для выполнения той или иной операции ограниченного сравнительно размаха, а поставка живых и материальных средств войны из расчета на возможно длительное и стойкое напряжение борьбы. Бороться между собой собираются не только армии, а целые народы. А это такие организмы, которых одним ударом не свалишь: слишком много в них скрытой энергии. Но на реализацию этой энергии нужно время; другими словами — результаты мобилизации и полного напряжения сил страны могут сказаться лишь через известный, исчисляемый многими месяцами, срок.

С другой стороны, современная война, предъявляя ненасытные требования к самым глубоким источникам народной силы, представляется столь серьезным и чреватым важными последствиями делом, что народы, втянутые в борьбу, не могут, естественно, не относиться к ней с крайней осторожностью.

Все вместе взятое, а также и то обстоятельство, что нынешняя полевая армия, кровно привязанная к своим питающим базам, не может вести больших бесперебойных операций, что последние расчленяются, мельчают и требуют частых приостановок для налаживания тыла и впитывания очередных мобилизационных эшелонов, все это говорит за то, что время стратегического сокрушения миновало. Выдержка, осторожность и, пожалуй, пресловутое Куропаткинское — «терпение, терпение и терпение». А при этих условиях трудно родиться маневренности, т.-е. такому способу ведения войны, где 90% принадлежит риску.

На сокрушительный удар, на многообещающий, но рискованный маневр может отважиться только хорошо подготовленный, богато снабженный и подвижный противник. Кто окажется послабее и победнее, тот, естественно, будет цепляться за каждую складку местности, чтобы позиционным фронтом создать преграду вторжению врага. «Втянуться в позиционную борьбу легко; даже помимо своей воли, но выход из нее связан с большими затруднениями; в мировую войну это никому не удалось»(5). Удастся ли в будущую?
______________
5. А. Свечин — «Стратегия», глава «Формы ведения военных действий». Чрезвычайно поучительные соображения.


Мы не хотели бы быть понятыми так, что наши заметки носят характер личной полемики с т. Григорьевым. Если взять предложенную им схему применения средств противовоздушной обороны (тщательная разведка противника, организация широкой сети постов воздушного наблюдения, использование тяжелых пулеметов, зениток и истребительной авиации для непосредственного противодействия налетам, проведение операций земных войск в неблагоприятное для полетов время, организация специальных войск противовоздушной обороны с техническим подчинением их старшему авионачальнику) в чистом виде и без той мотивировки, которой автор отводит достаточно места, — то эта схема в общем не вызывает возражений: эта схема вполне отвечает нашим наличным средствам. Но вопрос в другом: обеспечивает ли она нас от воздушной опасности? На наш взгляд, — нет, не обеспечивает. Поэтому мы спорим против переоценки наших организационных и тактических возможностей, против своеобразного «оперативного оптимизма», вообще присущего нашим военным кругам, невольным, но ярким отражением которого является упомянутая статья т. Григорьева. При этом оптимизме возможны такие утешительные заключения, что «противник не сможет бомбардировать газовыми бомбами» активных участников фронта, а на пассивных — «наши войска попросту могут оставить на время зараженный газами район».

Первый вывод подкрепляется соображениями о том, что зараженный газами район опасен и для того, кто эту заразу посеял, а потому и не может быть соответственно использован его войсками. Соображение недостаточно убедительно: 1) противник может применять сильные, но нестойкие газы; их будет достаточно, чтобы расстроить наши войска, но в то же время они не помешают противнику эксплоатировать свой успех; 2) применяя газы стойкие (иприт), противник может подготовить необходимые нейтрализующие средства, целесообразное использование которых позволит ему упредить наши части (расстроенные) в занятии оспариваемого рубежа или района.

Вывод второй — невольное санкционирование нашей беспомощности. Ибо какое боевое значение останется за теми резервами, кои, вместо оказания поддержки передовым линиям, будут вынуждены искать опасения в тылу? Какая выгода в том, что мы отойдем с данного рубежа после того, как противник разразится над нами градом отравляющих бомб?

Мораль всего сказанного проста: мы не должны итти по линии наименьшего сопротивления; мы должны рассеять усыпляющий туман тактической магии и дать насущным, кричащим вопросам военной техники надлежащее разрешение.

Если факты нашей отечественной действительности иные, — тем хуже для фактов. Их надо устранить, какого бы напряжения это нам ни стоило. Забота о том, чтобы это было именно так, чтобы наши автохимические средства борьбы были не слабее таковых наших противников, — первейшая обязанность тех органов, коим вверена защита нашего отечества.

Война и техника (Воздушный флот). 1926. № 257 (№ 31).


В 30-е годы, в известном смысле, ударились в другую крайность — «технический оптимизм». Но эта крайность в итоге позволяла компенсировать провалы на тактическом уровне.
Tags: 1918-1941, ВВС, Военная теория, Техника и вооружение, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments