Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Спорный вопрос

В обсуждении одной из тем будущего онлайн-форума «Цивилизация» («Стояла ли Россия на пороге победы в Первой мировой накануне Февральской революции»?) Юрий Бахурин перечислил некоторых авторов, поддерживающих этот тезис, но забыл упомянуть ещё одного — известного исследователя Белого движения С.В. Волкова, который отметился на данном поприще нижеследующей статьёй.


СЕРГЕЙ ВЛАДИМИРОВИЧ ВОЛКОВ

Доктор исторических наук, научный руководитель Биографического института,
Русский фонд содействия образованию и науке.

К вопросу о боеспособности русской армии к началу 1917 г.

В связи с произошедшими в феврале 1917 г. революционными событиями, имевшими в дальнейшем роковое значение для судьбы российской государственности, определенное значение приобретает и вопрос о связи их с перспективами России в Первой мировой войне. Поэтому представляется нелишним обратить внимание на некоторые факторы, оказавшие влияние на эти перспективы.

Прежде всего, следует отметить, что недостатки снабжения, обусловившие отступление весны — лета 1915 г., были полностью преодолены уже к весне — лету 1916 г., и производство вооружений на протяжении лета — осени 1916 г. продолжало нарастать. Русская промышленность, несколько сократив производство гражданской продукции, в целом за годы войны резко увеличила свою мощь. К этому времени продукция металлообрабатывающей промышленности возросла в 3 раза, химической — в 2,5, производство вооружений выросло в несколько раз.

Производство винтовок удвоилось (110 тыс. в месяц против 55 тыс. в 1914 г.), пулеметов — выросло в 6 раз (900 против 160), легких орудий — в 9 раз (665 против 70), производство 3-дюймовых снарядов для них — в 40 раз (с 50 тыс. в месяц до 2 млн), тяжелых орудий — в 4 раза. Заканчивалась постройка 4 дредноутов для Балтики, где к концу 1917 их должно было стать 8; в армии втрое выросло число аэропланов (716 против 263). Площадь посевов под стратегически важной для войны культурой — хлопком — увеличилась с 430 до 534 тыс. десятин. Удалось не только поддержать на прежнем уровне, но и увеличить добычу топлива: угля — с 1 946 млн пудов до 2 092, нефти — с 550 до 602. Не считая железнодорожных веток на театре военных действий, удалось закончить строительство 12 тыс. км железных дорог из начатых к началу войны 16 тыс.; менее чем за 2 года была заново построена проходящая за полярный круг по труднопроходимой местности Мурманская железная дорога в 1 050 км [1, с. 591-592].

Согласно данным, представленным на конференции союзников 19 ноября (6 октября) 1916 г., по основным видам вооружений показатели русской армии были сопоставимы с союзными или даже превосходили их. Уже к 1 ноября 1916 г. в русской армии имелось 12 тыс. пулеметов (при 4 тыс. в английской и 13,5 тыс. во французской), 5 937 полевых орудий (3 652 у англичан и 6 270 у французов), 2 008 тяжелых орудий (2 103 у англичан и 4 448 у французов). Исходя из показателей производительности военной промышленности, к 1 апреля 1917 г. число пулеметов возросло в русской армии до 24 тыс. (во французской — 13,6 тыс., в английской — 5,2 тыс.), полевых орудий — до 6 957 (6 588 у Франции и 3 876 у Англии), тяжелых орудий — до 2 548 (5 134 у Франции и 2 758 у Англии). О том, что «снарядный голод» остался далеко позади, свидетельствуют данные по запасам снарядов, причем по этому показателю для полевых орудий Россия теперь даже опережала союзников. К 1 ноября 1916 г. она имела в запасе 7 млн таких снарядов (3,9 млн у Англии и 6,2 млн у Франции), т. е. по 1 179 снарядов на орудие при 1 056 у англичан и 995 у французов [2, с. 222-223].

К 1917 г. был полностью компенсирован и недостаток в командном составе, проявившийся к середине 1915 г. С августа 1915 г. в дополнение к тем, что были созданы в самом конце 1914 — начале 1915 гг., начали производить выпуски более 30 новых школ прапорщиков, а выпуски сокращенных курсов военных училищ значительно выросли [3, с. 38-43]. Разумеется, к этому времени армия в значительной мере (а в пехоте - почти полностью) потеряла свой кадровый офицерский состав (поскольку основная часть боевых потерь пришлась на 1914-1915 гг. [4, с. 31]), и среди численно выросшего в 8 раз офицерского корпуса абсолютно преобладали офицеры запаса или окончившие сокращенный курс военного училища и школы прапорщиков вчерашние студенты, учителя, мелкие служащие, или лица, произведенные из нижних чинов за отличие. Однако это не было чертой, ослабляющей русскую армию по сравнению с противником, поскольку в условиях длительной войны такое явление было всеобщим. Так, в германской армии доля офицеров запаса и произведенных в условиях военного времени была даже еще большей, чем в русской: соотношение между численностью вступившего в войну кадрового офицерского корпуса и общей численностью офицеров, принимавших участие в войне, составило для германской армии 1:12,4 [5, р. 47], для русской — 1:7,7 [6, с. 113,115].

Тяготы войны сказывались в России меньше, чем в других странах-участницах. Выставив наиболее многочисленную армию из воевавших государств, Россия не испытывала проблем с людскими ресурсами. Напротив, численность призванных была избыточной и лишь увеличивала санитарные потери (не говоря о том, что огромные запасные части, состоявшие из оторванных от семей лиц зрелого возраста, служили благоприятной средой для революционной агитации). Боевые потери русской армии убитыми в боях (по разным оценкам от 775 до 908 тыс. чел.) соответствовали таковым потерям Центрального блока как 1:1 (Германия потеряла на русском фронте примерно 300 тыс. чел., Австро-Венгрия — 450, Турция — примерно 150 тыс.) [7, с. 146, 150-151]. Исходя из соотношения потерь в рядовом и офицерском составе и числа офицерских потерь (известных поименно), составивших 24 тыс. чел. [8, л. 2об. — 23], общие безвозвратные потери не могли превышать 1,3 млн чел.

Даже с учетом значительных санитарных потерь и умерших в плену общие потери были для России гораздо менее чувствительны, чем для других стран. Доля мобилизованных в России была наименьшей — всего лишь 39% от всех мужчин в возрасте 15-49 лет, тогда как в Германии — 81%, в Австро-Венгрии — 74, во Франции — 79, Англии — 50, Италии — 72. При этом на каждую тысячу мобилизованных у России приходилось убитых и умерших 115, тогда как у Германии — 154, Австрии — 122, Франции — 168, Англии — 125 и т. д., на каждую тысячу мужчин в возрасте 15-49 лет Россия потеряла 45 чел., Германия — 125, Австрия — 90, Франция — 133, Англия — 62; наконец, на каждую тысячу всех жителей Россия потеряла 11 чел., Германия — 31, Австрия — 18, Франция — 34, Англия — 16 [7, с. 391-192, 502]. Россия была едва ли не единственной воевавшей страной, которая не испытывала проблем с продовольствием, тогда как Германия еще в 1915 г. была вынуждена ввести хлебные карточки. Германский сомнительного состава «военный хлеб» образца 1917 г. в России был непредставим. Конечно, к концу 1916 г. тяготы войны (в первую очередь психологический эффект от роста цен) стали уже ощущаться практически всем населением, однако, если считать их сколько-то существенным фактором, затруднявшим продолжение Россией войны, надо было бы признать российское население наиболее изнеженным среди всех стран-участниц войны, что едва ли соответствует действительности. Следует заметить, что, как бы ни сказывался преимущественно позиционный характер войны в 1916 г. на росте заболеваемости, основная масса «санитарных» потерь пришлась не на предшествующий февралю 1917 г. период, а как раз на время самой революционной смуты и вызванных ею последствий: среднемесячное число эвакуированных больных составляло в 1914 г. менее 17 тыс., в 1915 — чуть более 35, в 1916 — 52,5, а в 1917 г. — 146 тыс. чел. [4, с. 25].

Что касается внутреннего состояния русской армии, то вплоть до февральских событий в Петрограде порядок в ней полностью сохранялся. Несмотря на активно проводившуюся с самого начала войны социал-демократами большевиками и эсерами-интернационалистами антивоенную пропаганду, случаи неповиновения начальникам на фронте были редчайшим исключением. К 50-летнему юбилею Октябрьской революции в СССР были подготовлены и изданы довольно основательные сборники документов, посвященные революционному движению в армии и на флоте в годы Первой мировой войны, при том что составители стремились представить это движение максимально выпукло. Тем не менее анализ содержащихся в них документов свидетельствует скорее об активной деятельности членов революционных партий, чем об успехах их работы, результаты которой до начала февральских событий в Петрограде выглядят более чем скромными: из около 140 документов, относящихся к 1916 — началу 1917 гг., более 50 % повествуют о фактах агитации со стороны революционных партий, деятельности отдельных агитаторов из той среды, мерах наблюдения за мобилизуемыми в армию отдельными членами революционных партий и материалах (листовки и т. д.) самих этих партий, 10 % представляют собой письма отдельных недовольных солдат и лишь в менее трети содержится информация о различных инцидентах и случаях группового неповиновения или антигосударственной деятельности (причем четверть из этих документов посвящена одним и тем же инцидентам).

В смысле настроений солдатской массы довольно показательны отчеты военной цензуры, которая просматривала весьма значительное число писем (цензорами штаба армейского корпуса ежемесячно обычно просматривалось более 20 тыс; писем из частей корпуса в тыл, до 6 тыс. писем из одних корпусных частей в другие и около 1 тыс. писем из тыла в части корпуса). Обычно цензура делила все письма на «угнетенные», т. е. такие, в которых содержались жалобы самого разного рода (на поведение начальства, недостатки питания, условия окопного быта, усталость, скуку, рост цен и др.), и «бодрые» -никаких жалоб не содержащих. Соотношение между этими видами писем по отдельным частям и соединениями и в отдельные периоды для одних и тех же соединений могло различаться очень сильно — в зависимости от недавно прошедших тяжелых боев, более или менее успешной работы интендантства, погодных условий, наличия в данный период праздников и т. д. Однако какого-то более или менее постоянного нарастания доли «угнетенных» писем на протяжении 1916 — начала 1917 гг. совершенно не просматривается. Например, по данным цензуры 42-го армейского корпуса в ноябре — декабре 1916 г. на 84% «бодрых» писем приходилось 16% «угнетенных», в начале января 1917 г. это соотношение стало 89 на 11%, а к концу января — 81 на 19% [9, С; 297]. Эти данные, кстати, показывают, что и накануне революции доля вполне положительно настроенных могла быть достаточно высока.

Но и в тех случаях, когда доля «угнетенных» писем была достаточно велика или даже преобладала, абсолютное большинство их было вызвано либо бытовыми условиями, либо слухами о тяжелом положении близких в тылу, недовольство было обращено также против спекуляций и мародерства в тылу, принявших в глазах солдат огромные размеры. Письма, носящие определенно политический характер или явно революционного содержания, отмечались цензорами как «единичные», считались тревожным явлением и обычно в отчетах специально отмечались и цитировались. При этом большинство их было связано с мотивами социальной революции. Так, военно-цензурное отделение 6-й армии в начале октября 1916 г. отмечало в письмах наличие мнения, что после войны «надо покорить внутреннего врага» в лице «спекуляции богатых людей». Петроградская военно-цензурная комиссия констатировала, что почти 40 % писем из тыла говорят об ожидаемых забастовках и волнениях [9, с. 209,233].

Однако, несмотря на практически всеобщее желание окончания войны, пораженческие настроения на фронте (в отличие от ряда тыловых частей) были сравнительно редки. Возможно, это отчасти было связано и с тем, что большинство революционных партий (собственно, все, кроме большевиков и эсеров-интернационалистов), проводя революционную агитацию, не вели агитации антивоенной и пораженческой. Начальник Петроградского охранного отделения К.И. Глобачев доносил, что «разница в настроении тыловых частей и участвующих в боях заключается в том, что Петроградский гарнизон не верит в успех русского оружия и находит, что продолжение войны бессмысленно, тогда как солдаты боевых частей высказывают уверенность в возможности победы, но ставят ее в прямую зависимость от достаточности огнестрельных снарядов и от наличия измены» [9, с, 171]. Цензоры одного из корпусов отмечали, что авторы писем, выражая желание мира, тотчас же делали оговорку: «Да, желаем мира, но мира победного над врагом»; только в 16 из 223 писем о мире говорилось без этой оговорки [9, с. 296].

В целом же лицами, призванными контролировать настроения солдатской массы, эти настроения на фронте накануне Февральской революции оценивались как вполне удовлетворительные и не внушающие опасений за боеспособность армии. При этом единодушно отмечалось, что основную опасность представляют настроения в тылу, которые, проникая в армию, могут оказывать на нее вредное влияние: «В общем, настроение в тылу несравненно тревожнее и тяжелее, чем на фронте» (глава Петроградской цензурной комиссии, 27 ноября 1916 г.); «Из всего вышеизложенного видно, что дух армии всё ж таки бодр и крепок, лишь бы тыл был на должной высоте и не тревожил защитников родины своими, зачастую далеко не патриотичными письмами» (цензор 42-го армейского корпуса, 16 февраля 1917 г.); «Вообще же упадка боевого настроения и воинской дисциплины как среди войсковых частей, расположенных в районе Двинска, так и среди войск, проходящих через этот район, не замечается» (начальник контрразведывательного отделения при штабе Двинского военного округа, 15 февраля 1917 г.) [9, с. 234, 292, 299]. Эти донесения разительно контрастируют с донесениями, поступавшими с фронта уже в первые дни марта 1917 г., рисующими картину массового неповиновения солдат начальствующему составу, ежедневных арестов и обезоруживания офицеров, самовольного отстранения солдатами от командования своих начальников, повального дезертирства и т. п. [10, с. 23, 25-26, 28, 30-32, 34 и др.].

В том, что война окончится поражением Центральных держав к концу 1916 — началу 1917 г. не сомневался никто из политических деятелей и в союзных России странах, и в самой России (при этом как правительственных, так и оппозиционных). Собственно, это и позволило уже более определенно договариваться относительно ее будущих территориальных приобретений. Успехи русских войск вызвали к жизни соглашение России с Англией и Францией относительно послевоенной судьбы Турции, по которому Россия должна была, наконец, получить проливы (Босфор и Дарданеллы) и Константинополь, а также турецкую Армению. Еще летом 1916 г. была учреждена комиссия по подготовке будущей мирной конференций и разработке требований, которые должна была предъявить на ней Россия (и которые также включали переход от Австро-Венгрии к России Восточной Галиции, северной Буковины и Карпатской Руси).

Еще к началу сентября 1916 г. фронт стабилизировался на линии р. Стоход — Киселин — Злочев — Брезжаны — Галич — Станислав — Делатынь — Ворохта — Селетин. Если на севере он проходил по российской территории, то на юге — по территории противника (а в Закавказье — в глубине турецкой территории, за Эрдзинджаном), и к началу 1917 г. был совершенно благополучен. Дела на нем обстояли никак не хуже, чем на западе, и не существовало ни малейших оснований ни чисто военного, ни экономического порядка к тому, чтобы Россия не продержалась бы до конца войны. Неприятельские войска не проникали в Россию дальше приграничных губерний: даже после тяжелого отступления 1915 г. фронт никогда не находился восточнее Пинска и Барановичей и не внушал опасений в смысле прорыва противника к жизненно важным центрам страны (тогда как на западе фронт всё еще находился в опасной близости к Парижу).

Для союзников России не было сомнения в том, что война победоносно завершилась бы даже в том случае, если бы русские войска не предпринимали бы в течение 1917 г. никаких наступательных операций, а просто держали бы фронт. Но у русского командования было достаточно сил и средств для того, чтобы в 1917 г. предпринять решительные широкомасштабные наступательные мероприятия, которые оно и планировало. И наиболее убедительным свидетельством этого стало то, что даже после Февральской революции, в обстановке далеко зашедшего разложения армии вследствие полной свободы большевистской антивоенной агитации, наступление летом 1917 г. все-таки состоялось и даже на первых порах имело некоторый успех.

Литература и источники

1. Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. Вашингтон: Изд. Общества распространения русской национальной и патриотической литературы, 1981. 644 с.

2. Силы, вооружение и запасы снарядов союзников в 1916 году — по данным штаба маршала Жоффра // Военно-исторический сборник. Труды Комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914—1918 гг. М., 1919. Вып. 2. С. 219-223.

3. Волков С.В. Выпуск офицеров из военных училищ и школ прапорщиков в годы Первой мировой войны (анализ количественных данных) // Вестник ПСТГУ. История. История Русской православной церкви. 2014. № 60 (5). С. 34-45.

4. Россия в мировой войне 1914-1918 года (в цифрах). М.: ЦСУ. Отдел военной статистики, 1925. 108 с.

5. Demeter K. The German Officer Corps in Society and State, 1650—1945. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1965. 414 р.

6. Волков С.В. Первая мировая война и русский офицерский корпус// Вестник ПСТГУ. История. История Русской православной церкви. 2011.

7. Урланис Б.Ц. Войны народонаселение Европы. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1960. 567 с.

8. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 11. Оп. 6. Д. 465.

9. Революционное движение в армий и на флоте в годы Первой мировой войны. 1914 — февраль 1917: сборник документов / А.Л. Сидоров (ред.). М.: Наука, 1966. 467 с.

10. Революционное движение в русской армии в 1917 г. (февраль — октябрь) / Л.С. Гапоненко (ред.). М.: Наука, 1968. 621 с.

Клио. 2017. № 6.
Tags: Клио, ПМВ, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 52 comments