Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Карантинные чтения: Очерк об Эдуарде Даладье (III)

МЮНХЕНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

События 20—22 мая 1938 г., на первый взгляд, говорили о решимости Парижа действовать в защиту своего союзника. В эти дни слухи о возможном германском вторжении в Судеты привели к объявлению частичной мобилизации чехословацкой армии и вызвали серьезную внешнюю реакцию. Даладье вызвал к себе посла Германии и заявил о том, что Франция полна решимости соблюсти свои обязательства перед Прагой в рамках пакта о взаимопомощи. С предостережениями в адрес Берлина выступили Лондон и Москва. Казалось, жесткая линия в отношении экспансионистских стремлений Гитлера, взятая Францией, приносит свои плоды. Но почти сразу начались колебания. Рядом с Даладье действовал Бонне, и если первый заявлял о верности Франции союзническому долгу, то второй активно встраивался в британскую политику уступок Германии. По договоренности с послом Великобритании в Париже Бонне предостерег чехословацкое правительство от дальнейших самостоятельных действий в ходе Судетского кризиса. Одновременно он заверил своих британских коллег в том, что Франция не предпримет никаких действий, чреватых вовлечением Великобритании в конфликт, без предварительного согласования с Лондоном.

В конце июля стало известно о намерении британского правительства направить в Чехословакию неофициальную миссию во главе с лордом Ренсименом. В ее задачи входило посредничество во время переговоров между правительством Чехословакии и Судето-немецкой партией. Чтобы сделать Прагу уступчивее, Бонне 20 июля без предварительного согласия Даладье встретился с послом Чехословакии Ш. Осуским и заявил ему о том, что его стране не следует рассчитывать на французскую поддержку в том случае, если она начнет войну с Германией из-за Судет: «Разумеется, публично мы будем говорить о своей солидарности, как того желает чехословацкое правительство. Но эта декларация солидарности должна помочь чехословацкому правительству добиться почетного и мирного урегулирования. Ни в коем случае чехословацкому правительству не следует полагать, что в случае начала войны мы будем на его стороне»(72). В ответ посол констатировал, что Франция окончательно передала управление своей дипломатией Лондону. «Английская гувернантка»(73) вплотную занялась французской внешней политикой.

Даладье смотрел на все это без восторга. Его пометки на стенограмме разговора Бонне с Осуским. опубликованные вместе с самой стенограммой, говорили сами за себя. Премьер-министр подчеркивал, что внешняя политика Франции «формируется Советом министров, а не решением [одного] министра». Однако он мало что мог сделать, не выходя за рамки правил игры, сложившихся в политической верхушке Третьей республики к концу ее существования. В ситуации разброда среди элиты и между основными партиями на фоне растущей социальной дестабилизации достичь единомыслия в процессе принятия решений можно было, лишь добившись концентрации реальной власти в одних руках. В сохранявшейся ситуации всевластия парламентских партий это вообще было проблематично; а в период конца 1930-х годов — практически невозможно.

Даладье, хотел он того или нет, приходилось делить политическую ответственность за проведение внешней и внутренней политики страны с теми силами, которые представлял Бонне. Попытка поменять такое положение дел потребовала бы от него серьезной поддержки среди элиты и незаурядной политической воли. Когда он формировал свой первый кабинет министров в 1933 г., многие видели в нем нового якобинца. Чтобы переломить ситуацию в 1938 г., ему требовалось выступить именно в этом амплуа — добиться консолидации режима с целью аккумулирования всех ресурсов для подготовки к войне. Даладье не относился к числу людей, способных на подобные смелые шаги. Премьер-министр, опираясь на своего министра финансов П. Рейно и главнокомандующего армией генерала Гамелена, получив от парламента особые полномочия, вплотную занялся экономикой и перевооружением армии. Однако внешняя политика оказалась в руках человека, считавшего, что на данном этапе в Лондоне лучше знают, что выгодно для Франции.

Бонне извлекал из своей колоды один козырь за другим. Советский Союз, будучи формальным союзником и Франции, и Чехословакии, заявлял о готовности выполнить взятые на себя обязательства. 13 мая в разговоре с Бонне об этом говорил нарком иностранных дел М. М. Литвинов, однако реально помочь Чехословакии СССР смог бы лишь в том случае, если бы Польша или Румыния разрешили проход Красной Армии через свою территорию. Литвинов указал Бонне на это ключевое обстоятельство(74). Глава французского МИД, констатировав в отчете, что ответ его коллеги был «предельно уклончивым», ухватился за него как за повод быстро «отыграть» советскую карту. Зондаж позиции Польши и Румынии показал, что они не готовы пустить на свою территорию Красную Армию. Особенно жестко звучала позиция Варшавы. Современные исследования установили, что Румыния рассматривала возможность пропуска советских войск, однако Бухарест не хотел действовать без предварительного соглашения с Францией и Великобританией(75).
_______________
72. Documents diplomatiques francais. 2 serie (1932—1939), t. 10. Paris, 1976, p. 437—438.
73. Bedarida F. Gouvernante angaise. — Bourdin J., Remond R. Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 — septembre 1939. Paris, 1977.
74. Карлей М. Дж. Указ, соч., с. 65.
75. Ragsdale Н. Op. cit.



Руководимая Бонне французская дипломатия предпочла констатировать свое бессилие. Летом 1938 г. посол Франции в Советском Союзе Р. Кулондр в беседах с М. М. Литвиновым предлагал советской стороне воздержаться от активных действий ввиду позиции восточноевропейских стран(76). Французский генштаб со своей стороны достаточно скромно оценивал военный потенциал СССР(77). Польша, главный союзник Франции на востоке Европы, заявила о своем желании иметь свободу рук в ходе разворачивающегося кризиса. Румыния, видя французские колебания, также сочла за благо остаться в стороне. Москва не уставала подчеркивать, что не может действовать «первым номером»: советско-чехословацкий договор 1935 г. специально обуславливал советскую помощь предварительным согласием Парижа выполнить свои обязательства в отношении Праги. По этому последнему пункту Литвинов, в начале сентября встречался с французскими представителями в Женеве и на их запрос о позиции СССР в случае нападения Германии на Чехословакию от имени Советского правительства дал «четкий и недвусмысленный ответ»: «Мы намерены выполнить свои обязательства по пакту и вместе с Францией оказывать помощь Чехословакии доступными нам путями», а «наше военное руководство готово немедленно принять участие в совещании с представителями французского и чехословацкого военных ведомств для обсуждения мероприятий, диктуемых моментом».

Выступая 21 сентября на заседании ассамблеи Лиги Наций. Литвинов рассказал об этой беседе и подчеркнул, что три дня назад чехословацкое правительство тоже: обратилось к СССР с запросом, «готово ли Советское правительство, в соответствии с чехословацким пактом, оказать немедленную и действенную помощь Чехословакии в случае, если Франция, верная своим обязательствам, окажет такую же помощь», и Литвинов заявил, что и на этот запрос Советское правительство дало, «совершенно ясный и положительный ответ»(78). К сожалению, советские представители так и не услышали от своих французских коллег ничего конкретного. Это лишало смысла все последующие переговоры. «Поистине поразительно, — отметил Черчилль, — что это публичное и недвусмысленное заявление одной из величайших заинтересованных держав не оказало влияния на переговоры Чемберлена или на поведение Франции в данном кризисе»(79).

Бонне играл сразу на трех досках: уверял Лондон в том, что Париж не предпримет никаких серьезных шагов в Судетском вопросе без предварительного согласования с Форин офисом, предупреждал посла Осуского о том, что Франция не вступит в войну против Германии из-за Судет и убеждая советского посла в Париже Я. З. Сурица в том, что французское правительство не может навязывать Чехословакии соглашение, несовместимое с ее суверенитетом и угрожать ее целостности(80). Все эти метания могли преследовать лишь одну цель — снять с себя ответственность за решение кризиса, ставкой в котором была позиция Франции как великой европейской державы.
_______________
76. Христофоров В. С. Мюнхенское соглашение — пролог Второй мировой войны (по архивным материалам ФСБ России). — Новая и новейшая история, 2009. № 1, с 30.
77. Alexander М. S. The Republic in Danger, p. 299—300.
78. Цит. пo: Churchill W. Op. cit., p. 274.
79. Ibidem.
80. Карлей M. Дж. Указ. соч., с. 67.



Бонне готовил Даладье к вероятной сдаче Чехословакии. В начале сентября премьер-министр все еще колебался. 8 сентября в беседе с британским послом Э. Фиппсом он заявил, что вся Франция в случае войны из-за Судет выступит «как один человек»(81). Речь Гитлера, произнесенная 12 сентября в Нюрнберге на съезде нацистской партии, не оставляла у Даладье сомнений в том, что он имеет дело с опасным авантюристом, готовым на самые крайние меры(82). Его мнение в правительстве разделяли министры Рейно и Мандель. Бонне же, ухватившись за произнесенные Гитлером заверения в своей приверженности миру во всем мире, удвоил усилия в русле политики «умиротворения». Чемберлен, еще раз убедившись в том, что в Париже нет единой позиции по вопросу разворачивающихся событий, взял инициативу на себя и 15 сентября прибыл на встречу с Гитлером в Берхтесгаден.

В ходе переговоров в Берхтесгадене британский премьер-министр дал принципиальное согласие на передачу Германии Судетской области. После своего возвращения он провел заседание кабинета министров, на котором с докладом об итогах своей миссии выступил лорд Ренсимен. Его выводы звучали однозначно: судетские немцы не могут жить в составе Чехословакии, несмотря на те значительные уступки, которые было готово сделать им пражское правительство. Решение в Лондоне созрело. Оставалось убедить Францию пойти по тому же пути. Даладье сомневался. 18 сентября он прибыл на встречу с Чемберленом и начал переговоры с того, что подтвердил свою решимость выполнить обязательства по франко-чехословацкому договору о взаимопомощи. Однако в ходе обсуждений он сдавал одну позицию за другой. В конечном итоге, Даладье согласился с главным предложением своего британского коллеги. Утром 19 сентября в Прагу был направлен фактический ультиматум, по условиям которого Чехословакия должна была передать Германии те районы Судетской области, в которых доля немецкого населения превышала 50% от его общей численности, в обмен на совместные франко-британские гарантии своей независимости.

В распоряжении историков есть источники, которые подтверждают, что это решение далось Даладье нелегко. Беседуя с работниками французского посольства в Лондоне по итогам встречи с Чемберленом, он сказал: «Я ничем не горжусь, господа... Без сомнения, чехи были нашими союзниками, мы имели обязательства перед ними. То, что я только сделал, нельзя назвать их соблюдением... Вот что я Вам скажу, господа: правда состоит в том, что Франция сильно больна»(83). Однако самое трудное было у Даладье впереди. Через девять лет после мюнхенской драмы, выступая перед парламентской комиссией, он утверждал, что ни один из членов его кабинета не высказался против принятого в Лондоне решения(84). Это не соответствует действительности. По возвращению в Париж, Даладье ожидало непростое объяснение с его министрами. Рейно и Мандель и трое их коллег по правительству выступили за оказание помощи Чехословакии, угрожая уйти в отставку в случае принятия британских условий. 20 сентября с ними провел переговоры прибывший в Париж Черчилль(85).
_______________
81. Цит. по: Lacaze Y. Daladier, Bonnet and the Decision-Making Process during the Munich Crisis, 1938. — French Foreign and Defense Policy, 1918—1940. The Decline and Fall of a Great Power, p. 217.
82. Reau E. du. Op. cit., p. 254.
83. Girard de Charbonnieres G. de. La Plus Evitable de toutes les guerres, un temoin raconte. Paris, 1985, p.159.
84. Rapport fait au nom de la Commission chargee d’enqueter sur les eveneinents survenus en France de 1933 a 1945, p. 34.
85. Churchill W. Op. cit., p. 272.



Чехословаки, дав свое принципиальное согласие рассмотреть новые условия, тянули время. Положение дел для них усугублялось тем фактом, что к конфликту подключились Польша и Венгрия, также претендовавшие на части территории Чехословакии. В день получения франко-британского ультиматума президент Э. Бенеш вызвал советского полпреда С. С. Александровского и осведомился, готов ли СССР выполнить свои обязательства в рамках двустороннего пакта о взаимопомощи. 20 сентября Политбюро ЦК ВКП(б) дало положительный ответ на запрос чехословацкого руководства, о чем было проинформировано и французское посольство(86). Кроме того, Москва официально предупредила Варшаву о том, что ее участие в любой акции против Чехословакии повлечет за собой фактическую денонсацию советско-польского пакта о ненападении со всеми вытекающими последствиями.

В Париже политическая ситуация рисковала выйти из-под контроля. На собрании депутатов парламентской фракции партии радикалов сторонники твердой линии вырвали у Даладье обещание до конца поддерживать Чехословакию перед лицом германской угрозы. Левые депутаты парламента готовили отставку Бонне, в то время как правые во главе с П.-Э. Фланденом строили планы снятия колеблющегося премьер-министра. 28 сентября Даладье встретился с генералом Гамеленом и обсудил с ним перспективы возможного франко-германского вооруженного конфликта из-за Чехословакии. Главнокомандующий армией снова подчеркнул те слабости французских вооруженных сил, которые делали проблематичными полноценные военные приготовления; однако премьер-министр был более настойчив, чем обычно. Гамелен предложил провести частичную мобилизацию, которая позволила бы довести численность действующей армии до 1,2 млн человек, уравняв ее с Вермахтом, разворачивавшимся для действий против Чехословакии(87). В тот же день в Праге объявили о всеобщей мобилизации. Французские приготовления начались 24 сентября. Утром 25 сентября Гамелен вызвал к себе советского военно-воздушного атташе и проинформировал его о ходе французской мобилизации(88).

Ситуация снова оказалась на грани. Аппетиты фюрера росли. Очередной тур челночной дипломатии Чемберлена завершился предъявлением ему новых, более тяжелых условий. На переговорах в Годесберге 23 сентября Гитлер потребовал немедленной передачи Германии большей части Судетской области, проведения референдумов в районах со смешанным населением и удовлетворения территориальных претензий Польши и Венгрии. В Париже сочли эти претензии неприемлемыми. 25 сентября правительство отвергло германский меморандум. Проступали контуры новой внешнеполитической комбинации.

Гитлер, потребовавший передать ему Судеты до 28 сентября, уже не мог выйти из игры без потери лица. Очевидно, вооруженный конфликт становился неизбежным, и чехословацкая и французская армии уже мобилизовывались. Генерал Гамелен действовал без особого энтузиазма, однако при наличии политического решения у него не оставалось альтернативы. У советского военного представителя в Париже намечалось взаимодействие между военным командованием двух стран. 24 сентября посол Р. Кулондр в своей депеше призывал правительство немедленно возобновить переговоры между французским и советским генеральными штабами(89). Утром 25 сентября советский военно-воздушный атташе в Париже получил из Москвы срочное послание, которое, очевидно, касалось деталей возможного сотрудничества между двумя армиями в случае начала войны. Над Польшей, реши она вмешаться в конфликт, завис бы дамоклов меч советского нападения. В Бухаресте 23 сентября королевский совет рассматривал вопрос о возможной поддержке Румынией Чехословакии и перспективе пропуска Красной Армии через территорию страны(90).
_______________
86. Христофоров В. С. Указ, соч., с. 41.
87. Reau Е. du. Op. cit., р. 265.
88. РГВА, ф. 33987, оп. 3а, д. 1146, л. 159.
89. Карлей М. Дж. Указ. соч., с. 74—75.
90. Ragsdale Н. Op. cit., р. 130.



Все это отнюдь не означает, что 23—25 сентября 1938 г. история могла пойти по совершенно иному пути. Точка зрения ряда исследователей, считающих, что «объединенные вооруженные силы Британии, России, Чехословакии и Франции в 1938 г. были способны стереть вермахт в мелкую пыль»(91) требует, как минимум, уточнения. Однако не вызывает серьезных сомнений тот факт, что сколько-нибудь решительные действия Франции заставили бы Германию воевать в гораздо менее выгодных внешнеполитических условиях, чем годом позже — без прикрытых тылов, при сохранении перспективы формирования антигерманского блока на основе оси Москва — Париж с возможным подключением к ней ряда стран Восточной Европы.

Главное, что получала бы Франция в случае отказа от политики «умиротворения» — это фактическое закрытие перспективы сближения СССР и Германии, которой дипломаты с Кэ д’Орсэ и генералы из Венсена опасались со времен заключения Рапалльского договора. 25—26 сентября 1938 г. Даладье, Бонне и Гамелен вели новые переговоры в Лондоне с целью убедить британское правительство в необходимости выступить единым фронтом против претензий Гитлера. Французский премьер явно доминировал на встрече. Посол США во Франции У. Буллит, тщательно собиравший информацию и докладывавший ее в Вашингтон, отмечал в своем донесении, что на фоне «изворотливого, но слабого» Бонне Даладье выглядел «уверенным в себе и выступал с позиции силы». Последний меморандум Гитлера, приводил Буллит слова Даладье, имел своей целью унизить Францию и Великобританию: «Лучше бороться и умереть, чем принять это унижение... Война рискует оказаться долгой и тяжелой, но какой бы ни оказалась конечная цена, Франция победит»(92). Гамелен заявил, что французская армия, несмотря на все свои проблемы, готова воевать и рассчитывает на британскую поддержку. Даладье, впрочем, подтвердил свое намерение продолжить добиваться от Праги выполнения условий, предъявленных ей 19 сентября. По его договоренности с Чемберленом в Германию отправился британский дипломат сэр Г. Вильсон, который должен был надавить на фюрера угрозой присоединения Великобритании к Франции и Чехословакии в случае войны. Однако 26 сентября в речи, произнесенной в Спортпаласе, Гитлер повторил свой ультиматум и установил срок его выполнения 1 октября. После провала миссии Вильсона лондонское правительство отвергло притязания Гитлера. Казалось, что война неизбежна.
_______________
91. Препарата Г. Д. Гитлер, inc. Как Британия и США создавали Третий Рейх., М., 2007, с. 352.
92. For the President Personal & Secret: Correspondence Between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt. Bullitt О. H. (ed.). New York, 1972, p. 290—291.



Последовавшие за этим события трудно понять без учета целого ряда факторов, плохо поддающихся анализу на основе источников: игры нервов, в которой Гитлер оказался сильнее, иррациональной веры Чемберлена в честность фюрера, того внутреннего страха перед войной, который Даладье так и не смог изжить, внутреннего нежелания французских политиков рисковать, которое в конце концов проступило через все их бравурные заявления. На заседании правительства Франции 27 сентября участь Бонне, как казалось, решилась. Премьер-министр открыто солидаризовался с теми членами кабинета, которые предпочитали войну дипломатическому фиаско, и перед главой МИД замаячила перспектива близкой отставки. В этой ситуации «партия мира» начала действовать решительно. Бонне еще раз встретился с Даладье и в личном разговоре вновь вернул к жизни те глубинные сомнения, которые премьер-министр, как казалось, смог отодвинуть на второй план: «Степень нашей изоляции катастрофична. Чтобы допустить возможность участия в войне, Франция должна дождаться того момента, когда восстановятся ее силы, ее альянсы, ее армия, ее авиация»(93). Снова возникла тема слабости французской авиации, весьма болезненная для Даладье.

Одновременно Бонне получил два послания из Лондона, с содержанием которых не преминул ознакомить премьер-министра. Первое из них фактически дезавуировало договоренности о возможной британской поддержке Франции, достигнутые накануне: королевские ВВС и флот могли быть задействованы лишь в крайнем случае как мера предосторожности, о полноценной мобилизации сухопутных войск не может идти речи, любые формы экономического участия Великобритании в войне подлежат предварительному обсуждению в парламенте. Второй документ логически продолжал смысл первого. В своей телеграмме глава Форин офиса лорд Галифакс настоятельно призывал своего французского коллегу не совершать никаких действий в пользу Чехословакии без согласования с Лондоном(94). Намек на возможный отказ Великобритании поддержать Францию в грядущей войне звучал недвусмысленно. Впечатление стало окончательным после того, как утром 28 сентября в Париже узнали о том, что Чемберлен без предварительных консультаций с французским правительством согласился участвовать в новой конференции, на которой должна была окончательно решиться участь Чехословакии.

Это была та гиря, которая перевесила чашу весов. Перед Даладье встал выбор: либо продолжать линию на сдерживание Гитлера без британской поддержки, либо сохранить видимость солидарности с Лондоном ценой фактической сдачи международных позиций Франции. Видимо, уже вечером 27 сентября он склонился ко второму варианту. В ночь на 28 сентября французский посол в Берлине А. Франсуа-Понсе получил инструкцию «как можно раньше встретиться с Гитлером, описать сложность созданного им положения дел, показать ему неразумность непримиримой позиции и попытаться отговорить его от выполнения угрозы вторгнуться в Чехословакию до 1 октября»(95). В ответ послу предложили пригласить Даладье 29 сентября в Мюнхен для участия в конференции, призванной решить участь Чехословакии. Во второй половине дня приглашение было принято. Узнавший от Франсуа-Понсе о положительном решении французского правительства Геринг воскликнул: «Слава Богу! Браво!».

Бонне благоразумно воздержался от поездки в Мюнхен. Не будучи до конца уверенным в том, что Даладье не передумает в последнюю минуту, он стремился снять с себя лишнюю ответственность. Премьер-министра сопровождали генеральный секретарь МИД А. Леже и Франсуа-Понсе, по преимуществу игравшие роль статистов. Впоследствии Даладье составил описание того, как проходила Мюнхенская конференция. Его текст в архивах обнаружила Э. дю Рео(96). Глава французской делегации начал, действительно, жестко, заявив, что если цель встречи — обсуждение условий расчленения Чехословакии, то ему остается лишь вернуться в Париж. Франсуа-Понсе подтверждал, что Даладье не был настроен сходу капитулировать(97). Однако в итоге реализовался тот же сценарий, по которому до этого развивались переговоры в Лондоне. Под нараставшим давлением французский премьер сдавал одну позицию за другой. В основу итогового соглашения, подписанного 30 сентября, с некоторыми поправками лег Годесбергский меморандум Гитлера. Фюрер добился всего, чего хотел.
_______________
93. Цит. по: Reau Е. du. Op. cit., р. 270.
94. Documents diplomatiques francais (1932—1939). 2e serie (1936—1939), t.11. Paris, 1977, p. 610.
95. Francois-Poncet A. Op. cit., p. 327.
96. Reau E. du. Op. cit., p. 275—279.
97. Francois-Poncet A. Op. cit., p. 331.



Даладье и Чемберлен впоследствии будут перекладывать друг на друга ответственность за фиаско западной дипломатии в Мюнхене. Оба скажут, что были готовы к созданию единого фронта для сопротивления германскому нажиму, однако вторая сторона, якобы, проявляла нерешительность. В феврале 1939 г., в беседе с Буллитом разгневанный французский премьер назовет своего британского коллегу «старым бревном» и заявит: «Британцы, скорее, предадут любого из своих друзей, чем займут жесткую позицию в отношении Германии и Италии»(98). Из уст человека, бросившего Чехословакию на произвол судьбы, эти слова звучали, как минимум, странно.

* * *

В интервью, которое Даладье дал десятилетия спустя после событий 1938 г., скажет: «В Мюнхене я попал в ловушку»(99). Действительно, необходимо признать, что его отношение к событиям отличалось от позиции, которую занимал Чемберлен. Даладье не испытывал никаких иллюзий. Возвращение французской делегации из Мюнхена в Париж было столь же помпезным, как и триумф, оказанный соотечественниками британскому премьеру. На аэродроме в Ле Бурже ее встречал Бонне. Он занял место рядом с Даладье в машине, которая направилась к Триумфальной арке. Улицы столицы заполнил ликующий народ. Министр иностранных дел был доволен: политика, которую он проводил на протяжении полугода, принесла свои плоды. Однако премьер-министр не разделял его чувств. Пребывавший в подавленном настроении с момента подписания сделки с Гитлером, он сказал сопровождавшему его Леже: «Люди сошли с ума»(100). Вечером того дня Даладье в том же духе говорил со своим сыном: «Не беспокойся — ты будешь воевать, и война продлится гораздо дольше, чем мы того хотим»(101).

Даладье оправдывал себя тем, что выиграл для Франции время, которое она могла потратить на подготовку к войне. Эту мысль премьер-министр сделал центральной в ходе своего выступления в парламенте по итогам переговоров в Мюнхене(102). Следует признать, что в военно-экономическом отношении французское руководство достаточно эффективно использовало выигранный год: в сентябре 1939 г. страна и ее армия были готовы к войне лучше, чем в сентябре 1938 г.(103). Сорванная Гитлером в марте 1939 г. мюнхенская сделка открыла глаза британцам: спохватившись, они серьезно пересмотрели свои взгляды на международную политику, дали французам формальные гарантии своей поддержки в случае начала войны, что привело к фактическому сворачиванию политики «умиротворения». Провалившаяся попытка действовать против Гитлера без участия СССР сподвигла западные столицы к началу прямых переговоров е Москвой в мае 1939 г.
_______________
98. For the President Personal & Secret: Correspondence between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt. Bullitt O.H. (ed.), p. 310.
99. Le Goyet P. Munich. Pouvait-on et devait-on faire la guerre en 1938. Paris, 1988. p. 13.
100. Reau E. du. Op. cit., p. 285.
101. Daladier E. Journal de captivite. Paris, 1991, p. 15.
102. Journal officiel de la Republique francaise. Debats parleraentaires. Chambre des deputes. 4.X.1938.
103. Alexander M. S. The Fall of France, 1940. — Journal of Strategic Studies, 1990, v. 13, issue 1.



Но, тем не менее, Мюнхен был той точкой, после прохождения которой драматическое развитие событий стало необратимым. Франция как великая европейская держава расписалась в своей недееспособности. Это понимали уже современники. «Франции, — признавался М. М. Литвинову в сентябре 1938 Эррио, — сейчас уже не под силу играть роль действительно великой державы: численность ее населения падает, финансы в полном расстройстве, внутренняя борьба обострена до крайности, авиация запущена, связи в Центральной и Восточной Европе подорваны и существуют больше номинально… Скоро наступит момент, когда Франции придется делать выводы из создавшейся ситуации». «Вот до чего докатилась Третья Республика!», — подытожил записавший суть этого разговора И. М. Майский(104).

Советские дипломаты видели глубокие предпосылки внешнеполитического фиаско Парижа. В письме в Москву от 12 октября полпред СССР Я. 3. Суриц констатировал, что «Франция пережила свой второй Седан»(105). Причинами этого он называл те факторы, которые советское руководство традиционно ставило во главу угла. В первую очередь речь шла об измене элит, которые, используя нежелание общества воевать, его неуверенность в своих силах, пошли на уступки «внутренней реакции» в ее стремлении покончить с коалицией Народного фронта внутри страны и окончательно вбить клин между Францией и СССР. Эта версия событий впоследствии ляжет в основу советской историографии Мюнхенского кризиса.

Однако Суриц признавал, что свою роль сыграли и другие, не столь очевидные для советского руководства, но не менее важные факторы: «Никто из [растерянных хозяев теперешней Франции] не чувствовал себя способным руководить современной войной. Ни у кого не было ни воли, ни энергии, ни хватки, ни размаха людей типа Клемансо и даже Пуанкаре. Мысль невольно цеплялась за всякий исход, который отсрочивал таковое решение, который предоставлял какую-то передышку, передышку, хотя бы купленную ценой унижения и тяжких жертв. Ощущение глубокого поражения и сознание позорности сыгранной роли бесспорно не чуждо всем этим деятелям 30 сентября»(106).

Эти пороки процесса принятия решений во французской политической системе не были изжиты после Мюнхена. Наоборот, расписавшись в собственной недееспособности, руководство Франции действовало все менее решительно, что в ситуации галопирующей эскалации международных противоречий было смерти подобно. Советский Союз сделал для себя все выводы. Еще в мае посол Кулондр предупреждал свое министерство иностранных дел: «Если западные державы допустят удушение Чехословакии, советское правительство порвет с [политикой коллективной безопасности] и повернется к Германии, предоставив ей свободу рук в Европе»(107). Мюнхен нанес сокрушительный удар по перспективе советско-французского сотрудничества, заронив в головы советских руководителей мысль о целесообразности диалога с Германией, которая, по крайней мере, проводила понятную, и уверенную внешнюю политику. «17 октября 1938 г., в постмюнхенском контексте, — напоминает С. Дюллен, — в Кремле обсуждался возможный разрыв советско-французского договора о взаимопомощи»(108).
_______________
104. Майский И. М. Дневник дипломата. Лондон, 1934—1943, кн. 1. М. 2006, с .272.
105. Цит. по копии донесения Я. 3. Сурица, адресованного наркому обороны СССР К. Е. Ворошилову. — РГВА, ф. 33987, оп. 3а, д. 1146, л. 173.
106. Там же, л. 180.
107. Documents dipiomatiques francais (1932—1939). 2е serie (1936—1939), t. 9. Paris, 1974, p. 965—976.
l08. Дюллен С. Сталин и его дипломаты: Советский Союз и Европа, 1930—1939. М., 2009, с. 247.



Главное, что получил Гитлер вместе с Судетской областью Чехословакии — это не квадратные километры территории, не новые миллионы рабочих и солдат, а авторитет и положение хозяина Центральной Европы, за которым всегда остается последнее слово. Франция же окончательно сошла на вторые позиции в мировой политике, вверив свою судьбу «английской гувернантке». Катастрофа мая—июня 1940 г. с этой точки зрения была лишь последним ударом по рассыпавшемуся зданию Третьей Республики. Для Парижа курс на «умиротворение агрессора» стал осознанным актом политического самоубийства. Э. Даладье нес за все это серьезную ответственность. Ее ничуть не умаляет тот факт, что он лучше многих других французских руководителей понимал последствия подобной политики. Скорее наоборот. Однако имел ли премьер-министр реальную возможность переломить ситуацию? Несмотря на то, что она в дни обострения Судетского кризиса балансировала на грани, на этот вопрос стоит дать отрицательный ответ. Старая Франция, определявшая судьбы мира, канула в лету. Даладье, не желая того, стал одним из ее могильщиков.

Новая и новейшая история. 2018. № 4.


Крайне интересно и, на мой взгляд, обоснованно выглядит следующий абзац А. Вершинина:

«Если в сфере принятия внешнеполитических решений существуют закономерности, то применительно к Франции 1930-х годов можно сделать важное наблюдение: чем увереннее Париж чувствовал себя на международной арене, тем теснее он взаимодействовал с Москвой; чем слабее он казался, тем активнее шел навстречу пожеланиям Великобритании. Курс на сотрудничество с СССР объективно соответствовал жизненно важным задачам обеспечения безопасности Франции, но проводить его мог лишь сильный политик, готовый преодолевать мощное сопротивление среды».

Великобритания со скепсисом и недовольством смотрела на все попытки Франции установить доверительные отношения с Советским Союзом, и регулярно выражала своё неодобрение, если эти связи начинали быть или грозили стать чем-то отличным от формальных. Тем самым «туманный Альбион» занимал позицию собаки на сене (и сама не 'ам', и другим не дам), объективно мешая франко-советскому сближению.
Tags: 1918-1941, Новая и новейшая история, Франция-1940, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 17 comments