Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Карантинные чтения: Очерк об Эдуарде Даладье (II)

Так, уже в разгар Судетского кризиса, П.-Э. Фланден, бывший министр и глава правительства, оказался в числе подписавших петицию, обличавшую коммунистов как агентов некоей «оккультной силы», которая толкала Францию к войне(33). Сильны были антикоммунистические настроения и среди военных. «Для военных, — отмечает современный западный исследователь, — коммунизм оставался абсолютным врагом. Он не только ставил под угрозу их социальное и политическое положение, но и представлял собой абсолютную противоположность всем их политическим, социальным и моральным ценностям»(34).

Во второй половине 1930-х годов многие из этих людей оказались во власти. Убежденный антикоммунист П. Лаваль сменил Барту, убитого в октябре 1934. г. в Марселе, на посту министра иностранных дел и фактически развернул на 180 градусов его политику сближения с СССР. Подписанный им в мае 1935 г. пакт о взаимопомощи между двумя странами оказался выхолощенным, лишенным реального содержания. М. Вейгана, не испытывавшего сочувствия к советской власти, но считавшего при этом сотрудничество с СССР необходимым, на посту главного инспектора французской армии (фактически главнокомандующего) сменил генерал М. Гамелен, гораздо более сдержанный в отношении перспектив, сотрудничества с СССР и склонный прислушиваться к мнению исповедовавшего антикоммунистические воззрения высшего генералитета.

Даладье не относился к числу тех людей, которые смогли бы переломить столь мощное сопротивление. Он не был глубоким интеллектуалом как Барту, который мог проникнуть в суть проблемы и рациональными доводами убедить себя и окружающих в необходимости непопулярных в обществе шагов. Не являлся он и носителем сильного волевого начала, как Клемансо, который жертвовал своими убеждениями ради достижения более важной цели. Даладье стремился учесть все возможные обстоятельства, что в ситуации сложной политической обстановки было объективно невозможно. Ж. Жаненэ, в 1930-е годы занимавший пост председателя французского Сената, называл Даладье человеком «без ориентиров, раздираемым мнениями тех, с кем он советовался, подверженным частой перемене точек зрения, часто делающим вывод в пользу того, кого он выслушал последним... Именно этим отчасти объясняется природа его обыкновения хранить молчание, по сути своей трусливого, но в то же время производящего сильное впечатление. Он ощущал на себе груз собственной нерешительности»(35).
_______________
33. Lacaze Y. Daladier, Bonnet and the Decision-Making Process during the Munich Crisis, 1938. — French Foreign and Defense Policy, 1918—1940. The Decline and Fall of a Great Power. Boyce R. (ed.), p. 225.
34. Muller K.-J. L’anticomimmisme et les militaires en France et en Allemagne (1920—1940). — Militaires en Republique, 1870—1962. Les officiers, le pouvoir et la vie publique en France. Forcade O., Duhamel E., Vial P. (dir). Paris, 1999, p. 446.
35. Jeanneney J. Journal politique: septembre 1939—juillet 1942. Paris, 1972, p. 19.



Эта проблема обуславливалась не только личными качествами Даладье. На период его нахождения у власти пришелся пик деградации политических институтов Третьей республики. Они оказались неприспособленными к реалиям эпохи, наступившей после Первой мировой войны. Рост политической активности масс, обострение социального вопроса, беспрецедентный по своим последствиям экономический кризис — для решения этих проблем стране требовалась дееспособная исполнительная власть. Однако именно ее во Франции в 1930-e годы не существовало. Бескомпромиссная борьба партий, обострившаяся в результате углубления социальных противоречий, чем дальше, тем сильнее разрушала хрупкий консенсус, на котором зиждилось политическое единство страны.

Значительная часть общества и элит считала республиканские институты настолько несправедливыми, что была готова принести их в жертву, даже если речь шла о сдаче национальных интересов. В этой ситуации французское правительство окончательно превратилось в заложника непрозрачных парламентских комбинаций(36). Всю гамму противоборствующих взглядов на перспективы развития страны невозможно было привести к общему знаменателю, однако Даладье пытался максимально их учесть. Результатом являлся фактический паралич исполнительной власти, чем дальше, тем больше терявшей способность принимать ясные внутри- и внешнеполитические решения.

На 1934 г. пришелся последний подъем внешней политики Третьей Республики. После убийства Барту она войдет в затяжное пике, переживет фиаско в 1938 г. в Мюнхене и в итоге приведет страну к национальной катастрофе 1940 г. После 1934 г. Франция будет лишь слабеть: экономика продолжит сокращаться, общественный раскол — углубляться, партийная борьба — обостряться, а исполнительная власть — терять авторитет и возможность влиять на положение дел внутри страны и вовне. Все более предпочтительной альтернативой самостоятельной внешней политике, опирающейся на союз с СССР, будет выглядеть роль младшего партнера Великобритании, не слишком почетная для великой европейской державы, но обеспечивающая иллюзию «сильного плеча», а кроме того — сохраняющая подобие внутреннего мира. Едва ли Даладье считал этот выбор хорошим, однако именно ему пришлось его окончательно сделать.

«ФРАНЦИЯ ПРИДЕТ К КАТАСТРОФЕ»

Парадоксальным может показаться тот факт, что окончательный отказ Парижа от самостоятельной роли в международной политике пришелся на период нахождения у власти правительства, которое основой своей программы сделало лозунг борьбы против фашистской угрозы внутри страны и вовне ее. Образовавшееся по итогам парламентских выборов мая 1936 г. правительство Народного фронта опиралось на поддержку социалистов и коммунистов. Впервые в истории Третьей республики его возглавил социалист Л. Блюм(37). Пост министра иностранных дел достался видному радикалу И. Дельбосу. Даладье получил ключевой пост военного министра. Ему выпала нелегкая задача реформирования армии — опоры самостоятельной внешней политики Франции.

Программа перевооружения французской армии стартовала в 1934 г. после окончательного провала планов всеобщего разоружения, однако реализовывалась медленно и непоследовательно. Заняв пост военного министра в кабинете Блюма, Даладье предложил новый подход к строительству вооруженных сил, который логически вытекал из изменившейся международной обстановки. Он не кривил душой, когда в 1947 г. в своем выступлении перед парламентской комиссией говорил о тех мотивах, которые в 1936 г. двигали им на посту министра: «Если Франция сама обеспечивает свою безопасность перед лицом Германии, ей необходимо вооружаться»(38). Даладье хорошо понимал, что стране нужна современная армия, способная противостоять Вермахту на поле боя. В его архиве отложился отчет разведки о состоянии вооруженных сил Германии, датированный 1 июнем 1936 г., в котором подчеркивалось особое значение бронетанковых войск в германском военном планировании(39).
_______________
36. О политическом кризисе поздней Третьей республики см. подробнее: Winock M. La rupture des equilibres, 1914—1939. — La Republique recommencee, de 1914 a nos jours. Berstein S., Winock M. (dir). Paris, 2008, p. 107—118.
37. Вершинин А. А. Леон Блюм: штрихи к политическому портрету. — Новая и новейшая история, 2013, № 4, 133—158.
38. Rapport fait au nom de la Commission charge d’enqueter sur les evenements survenus en France de 1933 a 1945, p. 14.
39. Reau Е. du. Edouard Daladier, 1884—1970, р. 181.



По предложению Даладье и высшего генералитета в сентябре 1936 г. правительство Блюма провело через парламент четырехлетнюю программу перевооружения армии, беспрецедентную по своим масштабам. Инвестиции в размере 14 млрд франков должны были обеспечить создание во Франции новых вооруженных сил. К концу 1940 г. они должны были получить 3 800 танков, 7 тыс. единиц противотанковой и 10 тыс. единиц полевой артиллерии последних моделей, 12 500 бронетранспортеров, значительное число средств противовоздушной обороны. Структурные реформы военно-промышленного комплекса, включая серию национализаций, должны были вдвое увеличить его производительность(40). В историографии распространено мнение о том, что военно-политическое руководство Франции накануне войны недооценивало роль новых видов вооружения и возможности их применения на поле боя. Это лишь отчасти соответствует действительности. В рамках реализации программы перевооружения начальник генерального штаба генерал Гамелен предполагал создание минимум трех бронетанковых дивизий и моторизацию 10 из 20 французских дивизий мирного времени(41).

Даладье, видимо, как организатор проявлял такие свои лучшие качества, как умение концентрироваться на решении задачи, которая уже поставлена, наметить приоритеты, подобрать нужных людей. К сожалению, как политик и стратег он действовал далеко не так уверенно. Реформируемая им французская армия оставалась силой, перед которой стояли исключительно оборонительные задачи(42). Один этот факт серьезно ограничивал ее потенциал как рычага влияния Франции на международные события. На протяжении всего межвоенного периода вызревало то противоречие, которое в конечном итоге парализует волю Парижа в разгар Судетского кризиса: как совместить созданную им разветвленную систему соглашений о взаимопомощи с фактом наличия армии, которая призвана лишь обороняться за фортами линии Мажино? Эта дилемма была частным случаем более фундаментальной проблемы, которая обострилась во второй половине 1930-х годов: как поддержать ту международную конструкцию, на которой зиждилась безопасность Франции, без активной внешней политики, основанной на идее примата национального интереса?

Даладье, как ветеран Первой мировой войны, на личном опыте усвоил те несколько ключевых идей, которыми руководствовались французские политики, формулируя основы внешней и оборонной политики страны. Во-первых, Франция не должна допустить новой кровопролитной войны на истощение на своей территории. Во-вторых, она не сможет противостоять Германии в одиночку. Это не обязательно предполагало пассивную стратегию внешней политики и фактический отказ от следования национальным интересам ради формального единства действий с Великобританией, однако именно на этот путь Франция встала во второй половине 1930-х годов.
_______________
40. Garraud Р. La politique francaise de rearmement de 1936 a 1940: priorites et contraintes. — Guerres mondiales et conflits contemporains, 2005, v. 3, № 219, p. 95.
41. Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 110—111. [Уточнение: в книге Александера пишется о создании двух бронетанковых дивизий и 3-й лёгкой механизированной дивизии.]
42. Подробнее см.: Duroselle J.-B. Op. cit.; Alexander M. S. The Republic in Danger.



Рассуждая о природе войны, К. фон Клаузевиц подчеркивал, что «стратегия... должна поставить военным действиям в целом такую цель, которая соответствовала бы смыслу войны»(43). Если применить эту формулу к внешней политике Франции во второй половине 1930-х гг., то придется констатировать, что тогда никакой единой стратегии обеспечения международных позиций страны в Париже не было. Цель сохранения оформившегося в Версале статус-кво, который закреплял безопасность Франции, звучала слишком абстрактно, чтобы диктовать конкретный набор шагов. Между тем различные политические силы страны, различные группы внутри элиты предлагали свои алгоритмы действий. Резкая политизация всей общественной жизни как результат социальных последствий кризиса привела к тому, что эти внешнеполитические программы стали объектами острой политической борьбы.

Единство стратегии разрушалось не только партиями и движениями. Если ряд политиков, неся определенную ответственность перед общественным мнением, на определенном этапе склонялся к активным действиям на международной арене, то военные неизменно исходили из того, что любые шаги в этом направлении чреваты военной угрозой, а к войне Франция не готова. В марте 1936 г. именно так звучал ответ генерала Гамелена на вопрос министров о том, способны ли вооруженные силы отбросить Вермахт, вторгшийся в Рейнскую демилитаризованную зону: «После того, как мы войдем в (Рейнскую. — А. В.) зону, начнется война. Эта ситуация потребует объявления всеобщей мобилизации»(44). Историки сегодня приходят к выводу, что высшее военное командование осознанно завышало немецкие силы на Рейне, чтобы заставить политиков отказаться от активных действий(45).

В подобной ситуации на первый план выходила проблема политической ответственности и наличия такого лидера, который бы мог ее на себя взять, навязав единство стратегии всем центрам принятия решений. Однако в ситуации кризиса институтов Третьей республики и деградации ее элит, подобной фигуры так и не появилось. Блюм и Даладье могли бы составить тандем, который бы ее заменил, однако в ходе межпартийной борьбы, резко обострившейся после прихода к власти кабинетов Народного фронта, они предпочли пожертвовать единством стратегии ради достижения иллюзии внутриполитического мира. Все те, кто во Франции опасался подъема левых сил и социальной революции, исповедовали антикоммунизм, сделали агрессивный пацифизм своим оружием в борьбе против новой власти. Тактика частичных уступок обрекла правительство на пассивность в международных делах и, во многом, навязала стране роль второй скрипки в оркестре, которым дирижировал Форин офис.

Уже в июне 1936 г. перед правительством Блюма встала непростая дилемма. В Испании произошел военный мятеж, и республиканское правительство обратилось к Франции за помощью вооружением. Французские правые выступили резко против помощи испанской республике(46). Великобритания, как и в случае с Рейнской областью несколькими месяцами ранее, сочла за благо остаться в стороне от событий, непосредственно не затрагивавших ее безопасность и прямые интересы на континенте. Она предупредила французское правительство, что действовать на Пиренейском полуострове ему предстоит на свой страх и риск. Мнение британского руководства не изменил тот факт, что Италия и Германия вскоре активно включились в ход гражданской войны на стороне франкистов. Париж оказался перед судьбоносной развилкой: решиться на самостоятельные действия по обеспечению непосредственных интересов страны или пассивно наблюдать за очередным актом разрушения конструкции европейской безопасности.
_______________
43. Клаузевиц К. фон. О войне. М, 1984, с. 108.
44. Documents diplomatiques francais (1932—1939). 2e serie (1936—1939), t. 1, Paris, 1963, р. 444.
45. Ragsdale Н. The Soviets, the Munich Crisis, and the Coming of World War II. New York, 2004, p. 41.
46. Le Figaro, 25.VII.1936; Le Temps, 27.VII.1936.



Точка зрения Даладье звучала однозначно: «Решаясь на подобную интервенцию..., мы рисковали бы остаться один на один с Германией и Италией, опираясь на посредственную поддержку далекой и ослабленной России без всяких гарантий помощи со стороны Великобритании»(47). Чем более неуверенно чувствовало себя французское правительство внутри страны и на внешнеполитической арене, тем более ценной представлялась помощь Лондона и менее выгодным казалось содействие «далекой и ослабленной России», являющейся, к тому же, оплотом мирового коммунистического движения. Лидеры Народного фронта хорошо понимали, какую стратегическую роль в Европе играет СССР. В ноябре 1936 г. Блюм решил вдохнуть жизнь в практически умерший пакт о взаимопомощи с Москвой и поставил вопрос о возможности заключения военной конвенции с Советским Союзом. В случае принятия этого решения возникал полноценный военно-политический блок, потенциально способный противостоять любым попыткам нарушить международный статус-кво. Однако подобная перспектива натолкнулась на жесткое сопротивление внутри Франции.

Тон всем недовольным задавали правоконсервативные круги и высшее военное командование. Генерал Гамелен и его ближайшие сотрудники считали боевые качества Красной Армии неудовлетворительными. Сам факт подписания военной конвенции, по их мнению, мало что давал с практической точки зрения и оттолкнул бы от Франции восточноевропейских союзников, сотрудничество с которыми генералы неизменно считали важным. Сближение с СССР едва ли нашло бы понимание в Лондоне и лишь подлило бы масла в огонь французских внутриполитических баталий, создав лишний аргумент для тех, кто считал левое правительство Народного фронта едва ли не агентурой московского коммунистического режима.

Ни Блюм, ни Даладье не имели принципиальных возражений против соглашения с Советским Союзом, но в сложившихся условиях его реализация требовала с их стороны проявления политической воли. Требовалось не только преодолеть сопротивление генералов. Мощная оппозиция присутствовала в парламенте, не говоря о широких кругах общественности, исповедовавшей антикоммунистические взгляды и изначально с предубеждением смотревшей на правительство, пользовавшееся официальной поддержкой коммунистической партии. Даладье оказался именно в той ситуации, когда он чувствовал себя наименее уверенно, и в итоге фактически солидаризировался с мнением Гамелена. Как следствие, советско-французские переговоры, начатые по инициативе Блюма, быстро зашли в тупик.

Представители французского генштаба вели их без всякого намерения прийти к результату. Уже после первого тура консультаций в январе 1937 г. советский военный атташе в Париже сообщал в Москву, что сама постановка Гамеленом вопроса перед нами, чем СССР может помочь Франции, не раскрывая при этом конкретно свои собственные планы, доказывает, что Гамелен пошел на этот шаг «в провокационной надежде получить от нас расплывчатый ответ, который позволил бы ему еще раз выступить у себя в Правительстве с утверждением, что Франция может мало выиграть от военного договора с СССР»(48). Посол СССР во Франции В. П. Потемкин прямо называл Даладье и Гамелена «противниками франко-советского о сотрудничества»(49). В итоге советско-французские переговоры к лету 1937 г. сошли на нет, и ко времени начала Судетского кризиса почва для практического взаимодействия двух стран в деле противодействия германскому экспансионизму фактически отсутствовала.
_______________
47. Documents diplomatiques francais (1932—1939). 2e serie (1936—l939), t. 8. Paris, 1973, p. 829—830.
48. Российский государственный военный архив (далее — РГВА), ф. 33987, оп. 3а, д. 1027, л. 29.
49. Там же, л. 148.



Отказавшись от реального соглашения с СССР, Франция обрекла себя на дальнейшее встраивание в фарватер британской внешней политики на правах младшего партнера. В марте 1938 г. Гитлер впервые нарушил границы независимого европейского государства и осуществил аншлюс Австрии. В 1947 г., выступая перед парламентской комиссией, Даладье заявил, что являлся сторонником активных действий, в том числе военных, и даже внес соответствующее предложение на рассмотрение правительства(50). Современные исследования подтверждают его слова(51). Однако необходимым условием противодействия Германии и Даладье, и его коллеги по кабинету министров считали британскую поддержку французских усилий. Ввиду взятого Лондоном курса на фактическое признание аннексии Австрии, эта оговорка лишала смысла любые инициативы Парижа.

Министр иностранных дел И. Дельбос оправдывал бездействие Франции тем, что ее с Австрией не связывали никакие формальные обязательства по взаимопомощи. Но фактический отказ Парижа от активной роли на международной арене в пользу роли младшего партнера Лондона неизбежно привел бы к ситуации, когда необходимость следовать в фарватере Великобритании пришла бы в противоречие с обязательствами, которые имел Париж перед своими союзниками. Предвидя, что французское правительство окажется не в силах сделать правильный выбор, советский посол в Париже В. П. Потемкин писал в Москву, что Франция придет к «катастрофе», если радикально не изменит курс(52).

Сформировав в апреле 1938 г. свой третий по счету кабинет министров, Даладье с трибуны парламента заявил о том, что Франция не намерена жертвовать своими интересами ради сохранения иллюзии мира: «Мы хотим мира, опирающегося на уважение права, и не допустим чего-либо похожего на отречение Франции [от ее интересов]. Это было бы предвестником порабощения»(53). Речь, к сожалению, шла о пустой декларации. Париж уже не мог позволить себе вести самостоятельную международную политику, и Даладье понимал это лучше многих других. Его действия говорили сами за себя. В качестве главы МИД он выбрал человека, впоследствии завоевавшего репутацию одной из наиболее одиозных фигур предвоенной международной политики. Действительно, во французской политической элите того периода трудно найти более последовательного сторонника курса на «умиротворение» Германии, чем Ж. Бонне. Если Даладье, фактически проводя его, постоянно колебался, то его министр иностранных дел действовал, как правило, уверенно, будучи убежден в том, что альтернативы у Франции нет.
_______________
50. Rapport fait au nom de la Commission chargee d’enqueter sur les evenements survenus en France de 1933a 1945, p. 26.
51. Reau E. du. Op. cit., p. 209.
52. Карлей М. Дж. Указ. соч., с. 64.
53. Le Populaire, 13.IV.1938.



Бонне выступал твердым сторонником политики Великобритании, однако было бы большой ошибкой считать его кем-то вроде простого исполнителя пожеланий лондонского кабинета. За спиной главы МИД стояли мощные группы влияния. Один из лидеров партии радикалов, он олицетворял то ее крыло, которое с подозрением относилось к «прокоммунистическим» правительствам Народного фронта. Бонне опирался на мощное лобби в Палате депутатов и в Сенате. К нему могли апеллировать и неизменно колебавшиеся перед перспективой войны и мира генералы. Однако, что еще важнее: он озвучивал те настроения, которые овладели широкими слоями общественности. В разгар Судетского кризиса секретариат Даладье бомбардировался открытыми адресами от имени едва ли не подавляющего большинства существовавших во Франции общественных организаций. Сообщества ветеранов войны, в начале 1930-х гг. насчитывавшие в своих рядах до 3 млн человек, декларировали полную поддержку политики поиска соглашения с Германией. Национальный союз учителей заявил о своем нежелании «выбирать между войной и рабством» и призвал к продолжению переговоров любой ценой. Организации, представлявшие интересы села, также выступали «против войны, столь губительной для крестьянства»(54). На дальнейшем «умиротворении агрессора» настаивала и значительная часть крупного бизнеса, например такие его представители, как Л. Рено, а также крупнейшие общенациональные средства массовой информации во главе с газетой «Лё Тан».

Бонне, таким образом, сплотил вокруг себя всех тех, для кого «умиротворение» Германии являлось важнейшей целью не только внешней, но и внутренней политики. В 1938 г. во Франции, переживавшей глубокий социально-политический кризис, жесткий курс в отношении Берлина, перспектива сотрудничества с Москвой, рост влияния левых сил, быстрая политизация широких масс трудящихся, за которой мерещилась тень агентов Коминтерна, слились в единый образ смертельной угрозы. Даладье, который, как кажется, не склонен был ее драматизировать, не мог не учитывать все эти настроения. Назначение Бонне, таким образом, являлось важным шагом навстречу пожеланиям этой значительной части французского общества. Как и Даладье, и его министр иностранных дел, она несет полную ответственность за заключение Мюнхенских соглашений.

Ход развития Судетского кризиса свидетельствует о том, что Даладье действительно понимал всю пагубность последствий сдачи Чехословакии для французской внешней политики. Однако назначение Бонне главой МИД говорило о том, что внутренне он был готов смириться с этой перспективой. При формировании правительства Даладье кризис вокруг Чехословакии уже разгорался: 24 апреля Судето-немецкая партия К. Генлейна приняла так называемую Карлсбадскую декларацию, в которой впервые выдвинула открытые политические требования к властям в Праге. Через месяц после аншлюса Австрии нетрудно было догадаться, к чему это может привести уже в ближайшей перспективе. Еще Дельбос, будучи на посту министра иностранных дел Франции, предвидел, что даже в том случае, если Прага удовлетворит требования судетских немцев, Гитлер найдет другой повод добиться эскалации конфликта(55). 28 апреля Даладье, полный тревожных предчувствий, прибыл в Великобританию. Через девять лет он вспоминал: «Я отправился в Лондоне надежде сделать Англию союзником в деле возможной защиты Чехословакии, так как я надеялся (возможно, это была иллюзия), что прочное и тесное взаимодействие Великобритании и Франции по этому вопросу могло привлечь в коалицию и другие страны»(56).
_______________
54. Lacaze Y. L’Opinion publique francaise et la crise de Munich. Berne, 1991, p. 452—501.
55. Bruegel J. W. Czechoslovakia Before Munich: The German Minority Problem and British Appeasement Policy. Cambridge, 1973, p. 165.
56. Rapport fait au nom de la Commission chargee d’enqueter sur les evenements survenus en France de 1933 a 1945, p. 29.



В разговоре со своим британским коллегой И. Чемберленом Даладье в деталях описал те риски, которые порождал Судетский кризис для европейской безопасности. Местами его слова звучали как настоящее пророчество. «Герр Генлейн, — предупреждал французский премьер, — на самом деле не хочет никаких уступок, его настоящая цель — разрушение современного чехословацкого государства». Если закрыть на это глаза, то следующей целью Гитлера станет Румыния, подчинив которую он получит необходимые ресурсы для ведения большой войны на Западе. Войны удастся избежать только в том случае, если Франция и Великобритания займут четкую позицию в защиту Чехословакии. В этом случае, восточноевропейские страны с высокой долей вероятности окажут Парижу и Лондону свое содействие. Последствия противоположного выбора станут губительными», и, предсказывая их, Даладье выступал как резкий критик всей политики «умиротворения»: «Если мы каждый раз будем уступать перед угрозой применения насильственных методов и прямой силы, единственным результатом этого станет поощрение нового насилия и конечный успех силового давления». Пафос Даладье явно предварял известные слова Черчилля, сказанные им впоследствии о неизбежности войны, которую породят «Мюнхенские соглашения: «Если нам снова придется капитулировать перед лицом очередной угрозы, мы тем самым подготовим ту войну, которой так стремимся избежать»(57).

Анализ дипломатических документов позволяет отмести любые сомнения по поводу того, испытывало ли французское правительство и лично Даладье какие-либо иллюзии насчет возможности ценой уступок Гитлеру избежать войны. Однако Чемберлен придерживался иной точки зрения(58). Британский премьер-министр усомнился в желании Гитлера уничтожить чехословацкое государство. По его мнению, компромисс оставался возможен, и главное, что требовалось для его достижения — это уступки со стороны официальной Праги немецкому большинству Судет. Ни у Франции, ни у Великобритании нет реальной возможности помочь чехам вооруженной силой. Советский же фактор практически не только не учитывался, а игнорировался, хотя «несомненным желанием Советской России», как указывал У. Черчилль, было «присоединиться к западным державам и принять любые меры для спасения Чехословакии»(59).

Даладье, чья страна чем дальше, тем в большей степени становилась заложником внешнеполитической линии Форин офиса, не мог уехать из Лондона с пустыми руками. Он удовлетворился мало что значившим согласием Чемберлена сделать представление Берлину о недопустимости агрессивной политики в отношении Чехословакии. Французский премьер вполне отдавал себе отчет в том, что речь идет лишь об иллюзии взаимодействия с Лондоном(60), но любые, даже небольшие шаги навстречу этой перспективе казались ему важными. Они позволяли добиться взаимопонимания если не с Чемберленом и его министром иностранных дел лордом Галифаксом, то, по крайней мере, с таким влиятельными представителями оппозиции, как Черчилль. Наконец, это позволяло выиграть время и максимально полно реализовать программу перевооружения французской армии.
_______________
57. Documents on British Foreign Policy, 1919—1939. Third Series. London, 1949, v. 1, p. 217—218.
58. О позиции Великобритании в ходе Судетского кризиса подробнее см: Остоя-Овсяный И. Д. Новое о Мюнхене (по материалам английских архивов). — Новая и новейшая история, 1969, № 4, 5; Десятсков С. Г. Уайтхолл и мюнхенская политика. — Новая и новейшая история, 1979, № 3—5.
59. Churchill W. Op. cit., р. 311.
60. Rapport fait au nom de la Commission chargde d’enqueter sur les evenements survenus en France de 1933 a 1945, p. 30—31.



Генералы по обе стороны Ла-Манша весной—летом 1938 г. выступали против обострения отношений с Германией. Британцы указывали Даладье на то, что их сухопутная армия слишком слаба и малочисленна, а авиация, которую начали активно пополнять и модернизировать, сможет на равных конкурировать с немецкой лишь к весне 1939 г.(61). Позиция французского военного командования также была выдержана в алармистских тонах. Историками достаточно надежно установлено, что летом 1938 г. Германия еще не имела военного перевеса над Францией. В сентябре 1938 г. в беседе с Чемберленом Гамелен оценивал мобилизационный потенциал французской армии в 100 дивизий(62). По оценке исследователей, Вермахт мог бы противопоставить этому около 80 дивизий, которым пришлось бы сражаться на двух фронтах(63).

Тем не менее, следует отметить, что Германия действительно добилась военного превосходства над Францией. Она уже имела три бронетанковые дивизии, в то время как французские еще оставались, в основном, на бумаге. В случае начала войны Люфтваффе, видимо, доминировали бы в воздухе. Генералы всячески подчеркивали эти слабые места французских вооруженных сил. Перед поездкой в Лондон в апреле 1938 г. Даладье заслушал отчет руководства генерального штаба, основная идея которого сводилась к тому, что французская армия не в состоянии предпринять активных наступательных действий в поддержку своих восточноевропейских союзников(64). С марта по сентябрь начальник штаба ВВС генерал Ж. Вильмэн и министр авиации Г. Ля Шамбр, доверенное лицо Даладье, неоднократно рисовали перед премьер-министром апокалипсические картины уничтожения французских городов эскадрильями немецких бомбардировщиков, которым Франция не смогла бы ничего противопоставить(65).

Степень готовности Франции к большой европейской войне в 1938 г., действительно, не стоит преувеличивать. Однако лишь во вторую очередь здесь следует говорить о количестве бронетанковых дивизий и самолетов. Гораздо более важными являлись фундаментальные недостатки государственного аппарата Третьей республики, который не позволял быстро сконцентрировать значительные ресурсы в отдельных секторах социально-экономической сферы и обеспечить эффективность управленческого механизма. Авторитарные политические системы имели здесь важное преимущество, и Даладье отдавал себе в этом отчет, когда сожалел о том, что «не может действовать, как Гитлер»(66).

Неготовность страны к войне стала ходячим образом, глубоко усвоенным французскими генералами. Военная разведка неизменно завышала численность германской армии. На стол политическому руководству страны ложились цифры, которые должны были окончательно отвратить его от идеи вооруженного вмешательства в Судетский конфликт на стороне Чехословакии(67). Гамелен убеждал Даладье в том, что германские укрепления на берегах Рейна, так называемая линия Зигфрида, превратят любое французское наступление в повторение битвы при Сомме(68). Это не соответствовало действительности, однако, как справедливо отметил современный историк, «в умах французского руководства, психологически привязанного к идее оборонительной стратегии на начальных стадиях конфликта, западные укрепления Германии представали как неуязвимые задолго до того, как они вообще были возведены»(69).
_______________
61. Ibid., p. 29.
62. Adamthwaite А. Р. Lе facteur militaire dans la decision franco-britannique avant Munich. — Revue des Etudes Slaves, 1979, t. 52, № 1—2, p. 65.
63. Murray W. The Change in the European Balance of Power, 1938—1939: The Path to Ruin. Princeton, 1984, p. 219—222.
64. Reau E. du. Op. cit., p. 235.
65. Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 161—171.
66. Maiolo J. Cry Havoc: How the Arms Race Drove the World to War, 1931—1941. New York, 2012, p. 182.
67. Ragsdale H. Op. cit., p. 41.
68. Gamelin M. Servir, v. 2. Paris 1946, p. 346—347.
69. Jackson P. Op. cit., p. 285.



В докладе генерального штаба Франции, представленном вскоре после аншлюса Австрии, называлась истинная причина нежелания французских военных воевать. Его авторы делали вывод о том, что проведение наступательных операций против Германии потребует «полной реорганизации нашей армии и пересмотра нашей политики в военной сфере»(70). Иными словами, требовалось не просто больше танков и самолетов. На повестке дня вставал вопрос об отказе от всей оборонительной стратегии, глубоко усвоенной целым поколением французского военно-политического руководства.

Даладье оказался не тем политиком, который мог пойти на подобный шаг. Столкнувшись с нежеланием Лондона связывать себя конкретными обязательствами по помощи Чехословакии, он переключился на работу по модернизации армии и укреплению экономики страны, считая, что более сильная в военно-экономическом отношении Франция будет иметь больше шансов добиться британской поддержки(71). Глава МИД Бонне, убежденный сторонник «умиротворения», таким образом, получил возможность активно влиять на события в тот самый момент, когда они принимали все более серьезный оборот. Последовательность Франции в защите Чехословакии, с которой страну связывал пакт о взаимопомощи, могла бы изменить весь ход Судетского кризиса. Однако эта последовательность так и осталась благим пожеланием. Даладье, министрам его кабинета Ж. Манделю и П. Рейно, выступавшим за жесткую линию в отношении Германии, противостояло влиятельное антивоенное лобби во главе с Бонне. Подобное положение дел обрекало французскую дипломатию на колебания и шатания из крайности в крайность.
_______________
70. Ibid., р. 283.
71. Reau Е. du. Op. cit., р. 239.
Tags: 1918-1941, Новая и новейшая история, Франция-1940, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments