Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Карантинные чтения: Очерк об Эдуарде Даладье (I)

А. А. ВЕРШИНИН

ЭДУАРД ДАЛАДЬЕ И ПОЛИТИКА «УМИРОТВОРЕНИЯ АГРЕССОРА» НАКАНУНЕ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Вершинин Александр Александрович — к.и.н., преподаватель кафедры истории России XX—XXI вв. исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова (Москва, Россия).


Несмотря на сотни статей и книг, посвященных предпосылкам Второй мировой войны, политика «умиротворения агрессора», проводимая правительствами Великобритании и Франции в 1930-е гг., по-прежнему находится в центре внимания историков и сохраняет значение в контексте публичной дискуссии. У. Черчилль называл Вторую мировую «ненужной войной»(1), вкладывая в подобную характеристику вполне конкретный смысл: этой войны можно было избежать. С позиции историка начала XXI в. такое утверждение, безусловно, кажется необоснованным: слишком глубоки были международные противоречия, возникшие после 1918,г. и усугубленные великой депрессией, чтобы не вылиться в масштабный конфликт с участием великих держав. Однако Черчилль рассуждал как политик, лично наблюдавший за тем, как мир сползал в мировую войну, и хорошо понимавший, какие ошибки тогдашних властей к этому привели.
_______________
1. Churchill W. The Second World War, v. 1. New York, 1986, p. XIV.


Зная все то, что последовало за нападением Гитлера на Польшу 1 сентября 1939 г., трудно объяснить смысл политики западных держав в отношении Германии в предвоенный период. Особенно политика и действия Парижа кажутся одним большим парадоксом. Франция, понесшая крупнейшие потери в годы Первой мировой войны, ценой титанических усилий добившаяся хрупкого мира в 1919 г., казалось бы, должна была сделать все, чтобы купировать саму возможность германского реваншизма. Тот факт, что в предвоенное пятилетие она фактически отказалась от активной политики на этом направлении представляет собой важнейшую проблему, над решением которой уже не одно десятилетие работают историки всего мира.

Современную историографию участия Франции в политике «умиротворения агрессора» можно условно разделить на два направления. Одно из них рассматривает события с точки зрения концепции общего упадка Третьей республики в 1930-е гг. Речь идет о процессе постепенной деградации политических институтов Франции, который охватил и сферу принятия ключевых внешнеполитических решений. Особое внимание представители этого течения уделяют облику французской политической элиты. Ее недееспособность перед лицом германского напора и британской пассивности стала, по их мнению, важной предпосылкой начала Второй мировой войны(2). Другое направление в историографии, не отвергая полностью значения факторов, выделяемых их коллегами, на первый план выдвигает проблему объективной ограниченности того военного, политического и экономического инструментария, который в 1930-х гг. находился в распоряжении руководства Франции накануне войны(3). По их мнению, вызовы, с которыми столкнулась страна, были беспрецедентны по своей сложности, и политика, проводимая французскими правительствами, как правило, не могла быть иной в сложившихся условиях.

Точки зрения, на которых стоят представители этих двух направлений в историографии, не являются взаимоисключающими. Для полного понимания причин провалов Франции на международном фронте в межвоенный период необходим синтез имеющихся подходов. Многие вещи, недавно казавшиеся окончательно установленными, в последнее время пересматриваются, благодаря появлению новых архивных документов. С этой точки зрения небезынтересно еще раз вернуться к политической деятельности человека, с именем которого неразрывно связано участие Парижа в политике «умиротворения» нацистской Германии.
_______________
2. См., например: Bankwitz P. С. F. Maxime Weygand and Civil—Military Relations in Modem France. Cambridge (Mass.), 1967; Adamthwaite A. France and the Coming of the Second World War, 1936—l939. London, 1977; Bedarida F. Edouard Daladier, chef du gouvernement. Paris, 1977; Duroselle J.-B. La Decadence. Paris, 1979; Doughty R. The Seeds of Disaster: The Development of French Army Doctrine, 1919—1939. Hamden (Cornn.), 1985; Doise J., Vaisse M. Diplomatic et outil militaire, 1871—1991. Paris, 1991; Jordan N. The Popular Front and Central Europe: The Dilemmas of French Impotence, 1918— 1940. Cambridge, 1992. На схожих позициях традиционно стояла и отечественная историография: Белоусова З. Ц. французская дипломатия накануне Мюнхена. М., 1964; Смирнов В. П. «Странная война» и поражение Франции. М., 1968; История Франции, в 3-х т. Отв. ред. А. З. Манфред. М., 1973; Малафеев К. А. Луи Барту — политик и дипломат. М., 1988; Обичкина Е. О. 1938—1939: французская дипломатия от «умиротворения» к «сдерживанию», или политика гарантий. — Вестник МГИМО (Университета): специальный выпуск к 70-летию начала Второй мировой войны; Narinski М. Les relations entre l’URSS et la France (1933—1937). — La France et l’URSS dans 1’Europe des annees 30. Narinski M., Reau E. du, Soutou G.-H., Tchoubarian A. (dir.). Paris, 2005.
3. См. например: Gunsburg J. Divided and Conquered: The French High Command and the Defeat of the West, 1940. Westport, 1979; Alexander M. S. The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1935—1940. Cambridge, 1992; Reau E. du. Edouard Daladier, 1884—1970. Paris, 1993; Frank R. La hantise du declin. La France 1920—1960: finances, defense et identite nationale. Paris, 1994; Young R. France and the Origins of the Second World War. London, 1996.



Премьер-министр Франции Э. Даладье участием в подписании Мюнхенских соглашений 1938 г. подтолкнул свою страну и всю Европу к мировой войне. Однако эта очевидная констатация ставит целый ряд серьезных проблем. Где и когда начался путь Даладье в Мюнхен? Каковы были причины этого курса? Насколько велик удельный вес внешних и внутренних факторов, повлиявших на участие Франции в политике «умиротворения»? Наконец, были ли в распоряжении Даладье альтернативные варианты действий? Задачей данной статьи является поиск ответов на эти вопросы с конечной целью попытаться определить ту меру ответственности, которую несет Даладье, а в его лице и все военно-политическое руководство Третьей республики за развязывание Второй мировой войны.

«ФРАНЦИИ НАСУЩНО НЕОБХОДИМЫ БЕЗОПАСНОСТЬ И МИР»

При всем многообразии оценок внешней политики Э. Даладье на посту премьер-министра бесспорно одно — она была тесно связана с теми настроениями, которые после Первой мировой войны доминировали как среди элиты, так и в широких слоях общественного мнения Франции. Уроженец южного департамента Воклюз, будущий глава правительства был выходцем из провинциальных средних слоев. В 1914 г. в 30-летнем возрасте он оставил карьеру преподавателя истории в лицее города Ним и добровольцем вступил в армию. Там он пережил самые тяжелые моменты войны и проникся теми чувствами, которые завладели умами миллионов французов на следующий день после заключения перемирия в 1918 г. Год спустя именно эти настроения сформировали повестку первой послевоенной кампании по выборам в парламент. Даладье, как десятки других бывших фронтовиков ставший депутатом, изложил их суть в одной из первых своих официальных речей. Ее лейтмотив звучал предельно конкретно: «Франции, обескровленной и истерзанной, насущно необходимы безопасность и мир».

Вся речь Даладье была проникнута тревогой. Вчерашние союзники Франции, англо-саксонские державы, после Версаля, фактически, вышли из игры. США, отказавшись от ратификации мирного договора, прямо отказались и от своих обязательств по поддержанию мира в Европе. Лондон дистанцировался от Парижа. Германия побеждена, но отнюдь не сокрушена. Она потенциально угрожает как Франции, так и молодым восточноевропейским государствам. Наиболее опасным вариантом развития событий было бы сотрудничество Германии с Советской Россией. «Я спрашиваю вас, — обращался Даладье к депутатам, — не должна ли Франция учитывать эти факты, в особенности на фоне того, что франко-американский и франко-английский гарантийные пакты еще не подписаны, и само их подписание, по-видимому, откладывается»(4).

Эти опасения будущего премьер-министра имели серьезные основания. Хотя французы и одержали победу, в послевоенном мире они чувствовали себя неуверенно. В 1914—1918 гг. страна в буквальном смысле истекла кровью. Ее безвозвратные потери составили 1,4 млн человек. Побежденная Германия потеряла более 2 млн убитыми, но многочисленное население страны позволяло быстро компенсировать потери. Даже потерпевшая военное поражение и обложенная репарациями, Германия оставалась экономическим гигантом. Даладье, посетивший страну в 1922 г., остался под сильным впечатлением от германской промышленности, лишь выросшей за годы войны. «Крупный немецкий капитал, — отмечал он, — извлек выгоду из поражения Германии и набрал такую силу, которую ему не смогли обеспечить годы процветания во времена империи»(5).

Выступая в 1947 г. перед парламентской комиссией, назначенной для выяснения причин поражения 1940 г. и краха Третьей республики, Даладье отмечал: «Начиная с первых лет по завершению войны 1914 г. я неизменно считал, что Франция могла бы сыграть роль лидера (международной. — А. В.) коалиции, однако была не в состоянии выступить в этом качестве, принимая во внимание понесенные ею огромные потери, на фоне других народов, более многочисленных и более сильных, чем она»(6). Победа в современной войне обеспечивалась экономическим и демографическим превосходством, которого у Франции не было. Мирный договор в том виде, в котором его заключили летом 1919 г. в Версале, не давал ей надежных гарантий безопасности. Великобритания и США заблокировали предложение о передаче Франции левого берега Рейна. Репарации, которые должны были сыграть роль экономического рычага воздействия на Германию, в конечном итоге также оказались значительно урезаны.
_______________
4. Journal officiel de la Republique francaise. Debats parlementaires. Chambre des deputes; 25.VI.1920.
5. Le Journal, 19.X.1922.
6 Rapport fait au nom de la Commission chargde d’enqueter sur les evenements survenus en France de 1933 a 1945, t. 1. Paris, 1951, p. 11.



Политика нажима на Германию не дала результатов: оккупация Рурской области в 1923 г., вызванная отказом немцев платить репарации, окончилась безрезультатно, во многом по причине нежелания Лондона поддержать действия Парижа. Более перспективным казался путь создания на восточной границе Германии системы союзов со странами, которые в случае новой войны могли бы оказать Франции военную помощь. В своей речи 1920 г. Даладье говорил о целесообразности такой политики: «Я спрашиваю себя, не было ли бы в интересах Франции сплотить вокруг себя все молодые славянские народы»(7). Ключевым этапом создания системы восточных союзов («Малой Антанты») стало заключение в феврале 1921 г. франко-польского соглашения о взаимопомощи.

Однако в послевоенном мире ослабленная Франция чувствовала свою большую зависимость от Великобритании в деле обеспечения безопасности на континенте. Именно здесь возникала серьезная проблема: после окончания Первой мировой войны интересы бывших союзников по Антанте во многом разошлись. В 1921 г. в разговоре с Д. Ллойд-Джорджем на это прямо указал Ж. Клемансо: «Я должен Вам сказать, что на следующий день после перемирия я нашел в Вашем лице врага Франции». Его визави спокойно ответил: «Это всегда было нашей традиционной политикой»(8). Традиционная политика Великобритании — недопущение доминирования на континенте одной державы — в 1920—1930-х годах объективно играла на руку Берлину. Восстановление Рейха в правах полноценного международного игрока предполагало ревизию Версальского договора (как считали в Лондоне, за счет тех статей, которые, по мнению британских дипломатов, изначально являлись «несостоятельными»(9)) и интеграцию Германии в систему международных отношений.

Взаимодействие с Великобританией, потребовало от Франции принятия этих правил. В 1924 г. левоцентристское правительство Э. Эррио выдвинуло новый лозунг французской внешней политики — «арбитраж, безопасность, разоружение». Те же идеи в своей политике в отношении Германии на посту главы МИД Франции развивал А. Бриан(10). На практике их реализация предполагала постепенное снятие с Германии ряда ограничений в обмен на признание ею новых правил игры — отказ от территориальных претензий, вхождение в Лигу Наций и признание ее авторитета при решении международных вопросов, в перспективе — переговоры о всеобщем разоружении и выработке единого формата социально-экономического развития Европы(11).
_______________
7. Journal officiel de la Republique francaise. Debats parlementaires. Chambre des deputes. 25.VI.1920.
8. Clemenceau G. Grandeurs et miseres d’une victoire. Paris, 1973, p. 92—93.
9. Middlemas K. Diplomacy of Illusion: The British Government and Germany, 1937—1939. Aldershot, 1991, р. 11.
10. Вершинин А. А. Аристид Бриан. Политический портрет государственного деятеля и дипломата Франции. Новая и новейшая история, 2017, № 1, с. 176—196.
11. Подробнее см.: Unger G. Aristide Briand. Paris, 2005, p. 471—544.



Внутри Франции это новое видение внешней политики опиралось на широкий общественный консенсус. Жесткий, но неудачный курс в отношении побежденной Германии стал одной из важных причин поражения правоцентристских сил на выборах 1924. г. Конструктивная международная повестка левоцентристского правительства «Картеля левых» казалась удачной альтернативой. Одной из опор новой коалиции стала партия радикалов и радикал-социалистов, видную роль в которой к середине 1920-х годах играл Даладье (как ее член в 1924—1926 гг. он трижды занимал министерские посты). Его внешнеполитические взгляды эволюционировали вместе с симпатиями большинства французов. Он последовательно поддерживал внешнеполитическую линию Э. Эррио и А. Бриана.

В 1925 г. Даладье приветствовал заключение Локарнских соглашений, а годом позже — вступление Берлина в Лигу Наций. Ему была близка идея Бриана о необходимости равноправного франко-германского диалога при участии других европейских держав и при арбитраже Лиги Наций. На партийном съезде 1929 г. он в качестве лидера радикалов выступил с развернутой программой построения новой Европы. Федеративный Европейский союз должен был объединиться как единое экономическое целое, а в качестве его необходимой военно-политической скрепы рассматривалось всеобщее разоружение европейских государств под эгидой Лиги Наций(12). Как важный шаг к реализации этого проекта рассматривалась Международная конференция по разоружению, созванная в Женеве в 1932 г. Подобные взгляды разделялись большинством французских политиков. Однако, выступая 24 октября 1929 г. перед партийным съездом, Даладье не знал, что в этот самый день за океаном разворачивались события, которые уже через несколько лет полностью обесценят те лозунги, которые он озвучивал с высокой трибуны. Крах нью-йоркской биржи, оказавшийся началом Великой депрессии, покончил с эрой стабильности 1920-х гг. и стал грозным предвестником скорой дестабилизации общественно-политической жизни в Европе.

Даладье и Гитлер практически одновременно возглавили правительства своих стран. 30 января 1933 г. президент Германии П. фон Гинденбург назначил фюрера НСДАП рейхсканцлером. День спустя лидер радикалов сформировал свой первый кабинет. Новый премьер-министр Франции отдавал себе отчет в той опасности, которую влечет за собой приход к власти в Берлине экстремистов. Ни для кого во французской политической верхушке не было секретом, что Германия сохраняет серьезный военный потенциал. Второе бюро генерального штаба, военная разведка, регулярно докладывало об этом правительству, начиная с первых послевоенных лет(13). Процессы в Рейхе также не ускользнули от внимания французских спецслужб. Центральное место в их донесениях уделялось быстрому росту популярности нацистов. На стол военно-политическому руководству Франции ложились отчеты, в деталях характеризовавшие нацистскую партию, ее программу и вождей.

Особый акцент делался на международной программе нацизма. В мае 1932 г. доклад Второго бюро специально отмечал что изоляция Франции с ее последующим военным разгромом является стратегической щелью Гитлера(14). Внутриполитические цели нацистов, сводившиеся к установлению однопартийной диктатуры, также не вызывали сомнений у французских спецслужб. Они хорошо видели перспективу. «Второе бюро, — вспоминал его руководитель в 1930-е гг. М. Фоше — всегда считало “Майн Кампф” важным, фундаментальным и абсолютно релевантным документом, который, если очистить его от перегибов и экстравагантной эмоциональности, как мы считали, содержал в себе руководство к будущим действиям Гитлера»(15).
_______________
12. Le Radical, 3.IX.1929.
13. Jackson Р. France and the Nazi Menace. Intelligence and Policy Making, 1933—1939. New York, 2000, p. 47—48.
14. Ibid., p. 56—57.
15. Gauchet M. Le deuxieme bureau au travail (1935—1940). Paris, 1953, p. 32.



Как часто случается, достоверная информация, полученная спецслужбами не всегда влечет за собой соответствующие выводы военно-политического руководства. Во Франции далеко не все видели в Гитлере серьезную угрозу. Одним из тех, кто считал фюрера договороспособным государственным деятелем, являлся французский посол в Берлине А. Франсуа-Понсе. По его мнению, судить о намерениях нового рейхсканцлера по материалам «Майн Кампф» было бы опрометчиво: действия политика, как правило, слабо связаны с тем, что он говорил или писал, будучи не у власти и не неся никакой ответственности(16). Франсуа-Понсе выражал настроения широких кругов французской элиты и общественного мнения.

События, разворачивавшиеся по ту сторону Рейна, влекли за собой настолько серьезные последствия, что большая часть французского общества, осознанно или нет, предпочитала их игнорировать. Пацифизм во Франции в межвоенный период, которым питались идеи примата арбитража, безопасности и разоружения, являлся не просто интеллектуальным течением. Он имел глубокие корни в общественной психологии, в стремлении нации избежать повторения массового кровопролития(17). Пацифизм проецировался на политику, заставляя многих представителей элиты видеть в Гитлере того человека, которого они хотели видеть, но отнюдь не того, кем он на самом деле являлся.

Как и миллионы его соотечественников, Даладье, солдатом прошедший окопы Вердена, опасался германской мощи и на определенном этапе оказался увлечен верой в то, что ее можно направить в мирное русло посредством равноправного диалога с Берлином при арбитраже Лиги Наций с последующим переходом к всеобщему разоружению. Между тем, следует признать, что на посту председателя правительства он достаточно точно определил ту угрозу, которая исходила от Германии и ее нового руководства. «Мы действовали так, — вспоминал Даладье, — чтобы совместить два основных принципа французской политики: сохранить солидарность с нашими союзниками, не допустить изоляции Франции по экономическим и финансовым причинам, которые накладывались на причины политические, и, с другой стороны, сделать все, чтобы избежать массированного перевооружения Германии»(18).
_______________
16. Documents diplomatiques francais (1932—1939). 2-е serie (1936—1939), t 4. Paris, 1967, p. 309. Впоследствии в своих мемуарах посол напишет о том, что предвидел все негативные последствия прихода к власти нацистов: Francois-Poncet A. Souvenirs d’une ambassade a Beilin. Paris, 1946, p. 88.
17. Подробнее см.: Le Pacifisme en Europe: des annees 1920 aux annees 1950. Vaisse M. (dir.). Brussels, 1993.
18. Rapport fait au nom de la Commission chargee d’enqueter sur les evenements survenus en France de 1933 a 1945, p. 11.



В 1933 г. вопросы о франко-германском соглашении и о расширении сотрудничества между Парижем и Лондоном, решались на Международной конференции по разоружению в Женеве. Они были неразрывно связаны друг с другом. Немцы стремились любой ценой добиться права на равенство в вооружениях и, таким образом, ревизовать одну из наиболее тяжелых для Германии частей Версальского соглашения. Британцы, последовательно проводившие курс на полноценное возвращение Германии в международную политику, были склонны пойти на эту уступку и в качестве предварительного условия формирования единого с французами фронта на конференции выдвигали признание Парижем паритета вооружений с Рейхом.

Подобный взгляд явно диссонировал с тем, как сами французы смотрели на перспективы своих отношений с Германией. Проводя политику сближения с Берлином и идя на переговоры о сокращении вооружений, они всегда стремились сохранить за собой инструмент обеспечения собственной безопасности перед лицом потенциально более сильного восточного соседа. Вывод французских войск из Рейнской области в 1930 г. стал важным стимулом начала работ по созданию системы мощных укреплений на границе, получившей известность как линия Мажино. Новая оборонительная доктрина страны сочетала в себе приверженность идеям разоружения и неизбывный страх перед повторением событий 1914—1918 гг. «Бетонные конструкции и купола линии Мажино были порождением Женевской эры», — отмечает британский историк М. Александер(19).

Иными словами, разоружение для Франции не было безусловным императивом внешней политики. Французы всегда действовали с оглядкой на реалии своего международного положения, которое налагало на них серьезные ограничения. Лондон также стремился к ликвидации военной угрозы, однако у британцев сформировалось иное видение проблемы. Географическое положение позволяло им не опасаться непосредственного нападения, что поощряло «внешнеполитический эгоизм» правящих кругов Великобритании и давало пищу для активной риторики в духе идей разоружения. В ситуации начала 1930-х гг. подобный подход объективно превращал Лондон в тактического союзника Берлина. Под их консолидированным нажимом Франция сдавала позиции. В декабре 1932 г. Эррио, возглавлявший французское правительство, признал в принципе право Германии на равенство в вооружениях при условии участия Берлина в выработке общего формата организации системы безопасности в Европе под международным контролем(20).

В январе 1933 г. Даладье, впервые занявший премьерское кресло, столкнулся с необходимостью найти подобный формат. У власти в Германии теперь находился Гитлер. Он щедро раздавал миролюбивые обещания и делал реверансы в сторону Франции. 8 апреля рейхсканцлер впервые принял французского посла и попытался убедить его в своем миролюбии: «Я повторяю, что мое правительство искренне и глубоко привержено миру. Мы убеждены в том, что война, даже победоносная, принесла бы такие жертвы, что мы потеряли бы больше, чем выиграли»(21). Франсуа-Понсе был склонен доверять новому лидеру Германии: «Что касается нас, мы не видим никакой причины пересматривать наши предыдущие оценки. Гитлер и его соратники стремятся к миру не потому, что они отказались от культа силы, а потому, что мир необходим им, и у них нет силы»(22).

Лондонские дипломаты, вырвав у Эррио признание равенства в вооружениях с Германией, спешно подготовили план, который должен был, по их мнению, удовлетворить Берлин, одновременно успокоив Париж. По предложению премьер-министра Великобритании Дж. Р. Макдональда, предельной планкой численности вооруженных сил устанавливался уровень в 200 тыс. человек, что давало возможность Германии вдвое увеличить свою армию, а Францию обязывало сократить свои сухопутные силы. Париж не отказывался, однако ожидал дополнительных гарантий. Даладье, впрочем, понимал, что смысл британской политики заключается отнюдь не в стремлении взять на себя обязательства на континенте: «С момента окончания Первой мировой войны, — отмечал он впоследствии, — Англия своим политическим идеалом неизменно видела роль арбитра между Германией и Францией, который встает то на одну, то на другую сторону с целью не допустить возникновения в Европе… господства, политической гегемонии, жертвой которой она могла бы стать»(23).
_______________
19. Alexander М. S. In Defense of the Maginot Line. Security Policy, Domestic Politics and the Economic Depression in France. — French Foreign and Defense Policy, 1918—1940. The Decline and Fall of a Great Power. Boyce R. (ed.). London — New York, 2005, p. 177.
20. Duroselle J.-B. Op. cit., p. 42—43.
21. Documents diplomatiques francais (1932—1939). ler serie (1932—1935), t. 3. Paris, 1967, p. 190.
22. Ibid., p. 563—564.
23. Rapport fait au nom de la Commission chargee d’enqueter sur les evenements survenus eh France de 1933 a 1945, p. 11.



Даладье настаивал на том, что равенство в вооружениях с Германией возможно лишь при наличии надежного механизма контроля над соблюдением сторонами своих обязательств. Это требование на переговорах с британской и американской делегациями в июне 1933 г. Даладье защищал с тем упорством, благодаря которому с легкой руки газетчиков в свое время получил прозвище «воклюзский бык». Глава французского правительства подчеркивал, что Гитлеру доверять нельзя: «Одной речи Гитлера недостаточно для того, чтобы стереть из памяти другие речи, действия, провокации, столь смутившие французское общественное мнение... Германия была разоружена, но это больше не соответствует действительности, так как она практически восстановила свои вооруженные силы». Даладье прямо отмечал, что «не верит в искренность намерений Германии»(24). Однако переговоры окончились ничем. Делегации Великобритании и США заявили о готовности принять французский план только в том случае, если контроль будет установлен уже после того, как Франция начнет разоружаться.

Даладье пытался маневрировать. Летом 1933 г., понимая, что опереться на британскую поддержку не удается, он активно подключился к итальянской инициативе: заключения «Пакта четырех». Смысл проекта заключался в сотрудничестве Франции, Великобритании, Германии и Италии с целью обеспечения безопасности в Европе. За Германией, таким образом, фактически признавался статус великой европейской державы, что рассматривалось как определенная уступка Гитлеру. Однако конечные цели, участников «Пакта четырех» далеко не совпадали, что стало ключевой причиной его провала. Парижу оставалось либо пойти на значительные уступки, либо отныне рассчитывать лишь на себя. Многие во Франции считали, что целесообразно выбрать первый путь. Однако среди элит и в общественном мнении еще существовал консенсус, ставивший во главу угла защиту национальных интересов страны и ее безопасность.

В 1933 г. Даладье действовал решительнее, чем пять лет спустя в преддверии Мюнхена, но и давление нашего не было столь значительным. Взятую им линию в переговорах с Берлином и Лондоном продолжит министр иностранных дел нового правительства Л. Барту. При его участии 17 апреля 1934 г. Франция положила конец игре в разоружение, которая чем дальше, тем больше теряла смысл. В ноте французского правительства говорилось о бесполезности переговоров с Германией, которая вышла из Лиги Наций и начала открыто перевооружаться. В этой ситуации Франция ставила на первый план обеспечение собственной безопасности. «Ее приверженность к миру, — подытоживал документ, — не следует путать с отказом от обеспечения своей обороноспособности»(25). Лондон негодовал. Дело дошло до открытого обмена обвинениями на заседании Лиги Наций, однако Великобритании не оставалось ничего другого кроме как принять свершившийся факт. Действительность начала 1930-х годов была такова, что самостоятельность Франции в международных делах означала, прежде всего, самостоятельность от политики Фо рин офиса. Но для полной реализации этого курса Парижу требовались союзники, внешнеполитические интересы которых максимально бы соответствовали французским. Таким партнером мог стать Советский Союз.
_______________
24. Documents diplomatiques francais (1932—1939). 1er serie (1932—1935), t. 3, р. 679—685.
25. Documents diplomatiques francais (1932—1939). 1er serie (1932—1935), t. 6. Paris, 1972, p. 272.



В 1920 г. в своей первой большой речи перед парламентом Даладье специально коснулся вопроса об отношениях Франции и Советской России. То, что он говорил, не могло не смутить правое большинство палаты, пришедшее к власти годом раньше под громкими антибольшевистскими лозунгами. «Мне кажется, — отмечал Даладье, — что Франции стоило бы принять во внимание сложившуюся на сегодняшний день ситуацию. Несмотря ни на что, существует русский народ, насчитывающий 170 млн человек. С этим необходимо считаться... Большевистское правительство, видимо, постепенно становится национальным правительством. Разве не в интересах Франции с этим считаться?»(26). Будущий премьер-министр укрепится в своих выводах после посещения Советской России в 1922 г. в составе делегации партии радикалов и радикал-социалистов. Эта поездка оказала на него сильное впечатление и навсегда предопределила его отношение к СССР. Стремление опереться на военный и политический потенциал огромной страны, непосредственно соседствующей с Германией, останется важным фактором, обусловившим его взгляды на международные отношения. В 1924 г. Даладье оказался в числе тех, кто приветствовал официальное признание Францией Советского Союза. Через восемь лет он активно поддержал заключение советско-французского пакта о ненападении.

Дуализм в отношении к СССР был характерен для всей французской политической элиты в межвоенный период. С одной стороны, во Франции распространение коммунистической идеологии вызывало особенно болезненную реакцию политических кругов. В то же время, постоянное ощущение потенциальной угрозы, исходящей от Германии, заставляло Париж, так или иначе держать в уме «русский вариант». Советско-германское сотрудничество, начавшееся после заключения Раппальского договора 1922 г., вызывало во Франции серьезные опасения. Даладье предвидел его вероятность еще в 1920 г. и настойчиво призывал французских парламентариев не толкать большевиков в объятия Германии(27). Одно это обстоятельство заставляло сохранять каналы связи с Москвой открытыми. Но на то имелись и другие причины. В Париже чем дальше, тем яснее осознавали тот факт, что система восточных альянсов Третьей республики ненадежна. Дипломатия Польши, главного союзника Франции в Восточной Европе, в начале 1930-х годов становилась все менее предсказуемой: «Ее руководители, маршал Пилсудский и полковник Бек, вели внешнюю политику в стиле XVIII в. — в тайне и цинично»(28). Варшава действовала как самостоятельный игрок на международной арене. Верность других восточноевропейских союзников также вызывала в Париже сомнения.

В этой ситуации пакт о ненападении с СССР 1932 г. и последовавшее за ней сближение не могли не восприниматься как шаги к конструированию новой конфигурации французской внешней политики. Пришедшие к власти в 1932 г. радикалы считали взаимодействие с Москвой ее важной опорой, страхующей от непостоянства британской поддержки и непрочности «Малой Антанты». Даладье являлся одним из инициаторов этого поворота. В составе его первого правительства входил ряд просоветски настроенных политиков, в частности министр национального образования А. де Монзи и министр авиации П. Кот. В феврале 1933г. Даладье добился успешной ратификации в парламенте советско-французского пакта о ненападении. Более того, он был готов пойти и дальше. По его поручению в Париже прошли переговоры с советской военно-технической миссией, отчет о которой сохранился в архивах. Чиновники военного министерства «с большой охотой» заявили о готовности Франции продать Советскому Союзу то вооружение, которое он пожелал бы приобрести. Одновременно Даладье поддержал идею об обмене военными атташе с СССР. Прибывшему в Париж в мае 1933 г. советскому атташе он заявил, что считает его «появление делом своих рук»(29).
_______________
26. Journal officiel de la Republique francaise. Debats parlementaires. Chambre des deputes. 25.VI. 1920.
27. Ibidem.
28. Duroselle J.-B. Op. cit., p. 100.
29. Российский государственный архив социально-политической истории, ф. 558, оп. 11, д. 431, л. 154; д. 432, л. 132.



Первое правительство Даладье продолжило курс на сближение с СССР, взятый в 1932 г. кабинетом Эррио и продолженный в 1934 г. Барту. Именно Барту довел его до логического завершения, предложив советскому правительству заключить договор о взаимопомощи, который фактически являлся основой военно-политического союза двух стран. С французской стороны переговоры вступили в активную фазу после появления ноты от 17 апреля 1934 г. и начала германо-польского сближения, инициированного заключенным между двумя странами пактом о ненападении от 26 января 1934 г. Советско-французское соглашение рассматривалось как важная основа так называемого Восточного пакта — всеохватывающей системы союзов, гарантирующей нерушимость границ в Восточной Европе. В сентябре 1934 г. благодаря французской поддержке СССР вступил в Лигу Наций.

Активизация Франции на восточном направлении вызвала недовольство Великобритании. В ходе непростых переговоров в Лондоне Барту отвел британские возражения против сближения с СССР. «Франция в кои-то веки решила делать то, что она хочет», — писал по этому поводу французский историк Ж.-Б. Дюрозель(30). Важно отметить, что ни Барту, ни Даладье ни в коей мере не сочувствовали коммунистической идеологии; Первый являлся одним из инициаторов политики санитарного кордона, жестко оппонировал советской делегации на переговорах в Генуе в 1922 г. Последний всегда оставался приверженцем парламентской демократии и свободного рынка. Однако политическая целесообразность и реалии международных отношений заставляли их корректировать свою позицию. Пример Барту здесь наиболее показателен. Ж.-Б. Дюрозель ссылался на мнение многолетнего полпреда СССР в Лондоне И. М. Майского, который называл Барту «вторым Черчиллем», имея в виду его реализм, сосуществующий с антикоммунизмом(31).

Если в сфере принятия внешнеполитических решений существуют закономерности, то применительно к Франции 1930-х годов можно сделать важное наблюдение: чем увереннее Париж чувствовал себя на международной арене, тем теснее он взаимодействовал с Москвой; чем слабее он казался, тем активнее шел навстречу пожеланиям Великобритании. Курс на сотрудничество с СССР объективно соответствовал жизненно важным задачам обеспечения безопасности Франции, но проводить его мог лишь сильный политик, готовый преодолевать мощное сопротивление среды. Во Франции межвоенного периода все то, что касалось Советского Союза, делило политический класс и общество в целом на два лагеря. Значительным влиянием обладали те, для кого СССР и его политика были неотделимы от коммунистической идеологии, которая рассматривалась как угроза самому буржуазному обществу и его образу жизни.

Эти настроения лишь усиливались по мере углубления экономического кризиса. Социальная поляризация росла, а вместе с ней — и влияние коммунистической идеологии. Реакцией на это было распространение антикоммунизма во всевозможных формах. В начале 1938 г. в беседе с французским послом в Москве Р. Кулондром нарком иностранных дел М. М. Литвинов отметил, что если бы СССР жаловался по поводу каждого антисоветского выступления во французском парламенте, то успел бы всем «надоесть»(32). Страх перед экспансией коммунизма стал одним из приводных механизмов активизации правоконсервативных общественных движений. Он завладел умами многих представителей элиты.
_______________
30. Duroselle J.-B. Op. cit., р. 109.
31. Ibid., p. 92.
32. Карлей M. Дж. «Только СССР имеет... чистые руки»: Советский Союз, коллективная безопасность в Европе и судьба Чехословакии (1934—1938 годы). — Новая и новейшая история, 2012, № 1, с. 62.
Tags: 1918-1941, Новая и новейшая история, Франция-1940, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 4 comments