Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Category:

Современный взгляд на трёхсторонние переговоры весной-летом 1939 года (II)

Тем не менее, позиция Э. Даладье и французская дипломатия сыграли в ходе переговоров немалую роль в согласовании позиций сторон и поисков компромиссных формулировок текста политического соглашения. Поначалу англичане и французы отказывались предоставлять гарантии прибалтийским странам без их на то согласия — здесь давала о себе знать все та же подозрительность в отношении России, которая выявлялась в вопросе о Польше и Румынии. Лишь 26 июня они уступили по этому пункту, которому советская сторона придавала такое большое значение. Комитет по внешней политике уступил настояниям Э. Галифакса, который не в последнюю очередь руководствовался рекомендациями французского посла в Москве, и решил включить этот пункт в секретный протокол. Галифакс даже выразил готовность сделать его достоянием гласности. Согласно этому пункту, Советский Союз мог по своему усмотрению оказывать помощь прибалтийским странам в случае агрессии против них.

В своих мемуарах, опубликованных в Англии после его смерти, лорд У. Стрэнг пишет, что история московских переговоров представляет собой рассказ о том, как английское правительство шаг за шагом, под влиянием советских требований, давлением парламентской оппозиции, прессы и общественного мнения, следуя советам своего посла в Москве и французской стороны, постепенно шло навстречу позиции советского руководства. «Одна за другой позиции сдавались русским. В конце концов русским была уступлена большая часть того, что они требовали. Весь текст согласованного проекта договора представлял собой уступку русским»(27).

К началу июля, хотя военные аспекты предполагавшегося союза не были полностью урегулированы, была согласована значительная часть договора. B. М. Молотов к этому времени заострил внимание на определении понятий прямой и косвенной агрессии. Последнюю советская сторона трактовала как «внутренний государственный переворот или изменение политики в интересах агрессора»(28). Также обсуждались ситуации, когда агрессор не угрожает напрямую договаривающимся сторонам(29). Э. Галифакс готов был уступить и здесь, хотя отмечал на заседании правительственного комитета по внешней политике 10 июля, что формулировки В.М. Молотова дают России неоправданно широкие права, означая по существу «неприкрытое вмешательство во внутренние дела Балтийских государств», что в свою очередь может толкнуть их в руки Германии(30). По этому пункту так и не было достигнуто договоренности, так как, во-первых, технически очень трудно оказалось предусмотреть все возможные ситуации, и, во-вторых, что и явилось основной причиной, англичане не могли пойти на принятие советской формулировки, что означало бы признание за Советским Союзом права распоряжаться по своему усмотрению в этом регионе, становящемся признанной зоной его интересов. Следует отметить, что по этому вопросу французы в отличие от англичан склонны были признать удовлетворительными требования советской стороны.

Другим спорным моментом стало одновременное подписание политического и военного соглашений. На деле это означало немедленное начало военных и отсрочку политических переговоров. После некоторых колебаний комитет по внешней политике согласился и на это, подтвердив, что политическое соглашение не вступит в силу до подписания военной конвенции. Согласие английского правительства срочно начать штабные переговоры, Э. Галифакс передал в Москву 25 июля 1939 г., преподнеся это как двойную уступку(31). По признанию У. Стрэнга, В.М. Молотов, хотя и был «безжалостен в своих требованиях, проявлял, за исключением нескольких случаев, достаточную терпимость к нашему постоянному сопротивлению его предложениям»(32). В своем отчете, направленном из Москвы в Форин оффис, У. Стрэнг жаловался, что в целом переговоры явились для него унижением. Сдавая снова и снова одну позицию задругой, англичане, по словам У. Стрэнга, чувствовали, что советский нарком заранее был уверен в том, что ему удастся принудить их к этому(33). После встречи с В.М. Молотовым 2 августа У. Стрэнг отбыл в Лондон для доклада своему правительству. Политические переговоры более не возобновлялись, и текст соглашения так и остался незавершенным.
___________
27. Retreat from Power. Р. 177.
28. DBFP. 3rd Series. Vol. VI. № 226, 227.
29. Ibid. № 228.
30. Ibid. № 230.
31. DBFP. 3rd Series. Vol. VI. № 435.
32. Retreat from Power. P. 177.
33. DBFP. 3rd Ser. Vol. VI. № 376.



В надежде на скорое достижение компромисса по этому вопросу и тем самым — заключение политического соглашения — Э. Даладье и генштаб 26 июля 1939 г. также приняли советское предложение об открытии в Москве англо-франко-советских переговоров по разработке и подписанию военной конвенции. Близкий к Э. Даладье журналист Тувенен решился выступить с итоговой оценкой переговорной деятельности премьера и его министра иностранных дел: «В момент, когда переговоры подходят к концу, не бесполезно подчеркнуть участие французских лидеров, именно Даладье и Боннэ, заслуга которых состоит в том, что они не поддались обескураживанию и несколько раз обращались то к правительству СССР, уговаривая его ограничить свои требования, то к британскому кабинету, побуждая сделать уступки»(34).

Военные переговоры представителей Англии, Франции и СССР начались в то время, когда, согласно германским дипломатическим архивам, советско-германские переговоры подошли к своей решающей фазе: к концу июля начали проясняться конкретные условия советско-германского договора. Об этом английское правительство было информировано через оппозиционных гитлеровскому режиму сотрудников германского министерства иностранных дел(35).

Перед тем как Н. Чемберлен 31 июля 1939 г. в кратком официальном заявлении сообщил о направлении в Москву английской и французской военных миссий, английское правительство на своем заседании пришло к решению о необходимости вести военные переговоры с максимальной осторожностью, причем априори подразумевался длительный срок их ведения. Чрезвычайная осторожность характеризует и инструкции, подготовленные заместителями начальников штабов для английской делегации(36). Информация стратегического плана, переданная в распоряжение делегации, была тем не менее очень точной. Возможное участие советских вооруженных сил на стороне западных держав оценивалось очень высоко. Отмечалось, что помощь Польше возможна лишь через территорию Советской России. Советские истребители и средства ПВО могли быть эффективно использованы Польшей и Румынией, а советский военно-морской флот мог активно противостоять германскому на Балтийском море. Советская экономическая помощь признавалась жизненно важной. У. Сидс предупреждал против чрезмерной осторожности инструкций, так как, по его мнению, это неизбежно усиливало подозрительность русских. Уже в ходе переговоров английская и французская делегации получили приказ добиваться соглашения как можно скорее.

14 августа 1939 г., всего через два дня после начала переговоров, маршал К.Е. Ворошилов поднял вопрос, который, как бомба, фактически взорвал их: «Допускают ли британский и французский генеральные штабы возможность перехода Красной Армии через территорию Северной Польши, в частности в районе Вильно и через Галицию, для вступления в соприкосновение с противником? Будет ли советским войскам разрешено пройти через румынскую территорию?» Маршал Ворошилов назвал этот пункт кардинальным, которому подчинены все другие вопросы, и подчеркнул, что для продолжения переговоров советская делегация требует ответа на этот вопрос(37). Советское условие было безальтернативным. Британская делегация знала, что поиски подобной договоренности не предусматривались кабинетом Н. Чемберлена. «Я думаю, что наша миссия закончилась», — сказал глава английской делегации П. Драке Ж. Думенку, возглавлявшему французскую делегацию, по окончании заседания 14 августа(38).
___________
34. L’Intransigeant. 27 juil. 1939.
35. Риббентроп И. Указ. соч. С. 140.
36. DBFP. 3rd Ser. Vol. VI. App. V.
37. Ibid. Vol. VII. App. II. P. 572.
38. Мосли Л. Утраченное время. Как начиналась вторая мировая война / Пер. с англ. М., 1972. С. 292.



Несмотря на дипломатическую активность в Варшаве английского и французского послов — с румынами не связались вообще — польское разрешение на проход Красной Армии через ее территорию не было получено. Особенную заинтересованность в этом проявили французы, ставившие в зависимость от согласия поляков принять советскую помощь всю свою «систему безопасности в Восточной Европе»(39). Стремясь нейтрализовать ссылки польского руководства на то, что русские стремятся «занять те территории”, которые поляки у “них забрали в 1921 г.», и тем самым взять реванш за неудачу в польско-советской войне 1920 г., «добиться мирным путем» того, чего не удалось сделать «силой оружия», Э. Даладье 18 августа попытался предложить новое толкование французской гарантии: польское правительство соглашается на пропуск, «ограниченный географически», советских войск, а французский кабинет, вместе с британским, выражает готовность взять на себя ответственность за эвакуацию советских войск с польской территории немедленно после завершения боевых действий. Одновременно Э. Даладье предложил придать советской военной акции на польской территории интернациональный характер путем отправки в Польшу двух французских дивизий. Премьер пытался оказать давление на польское руководство, сделав заявление, что «если поляки отвергнут предложение русской помощи, он не пошлет ни одного французского крестьянина защищать Польшу»(40). Демарш Э. Даладье означал, что Франция готова была специально гарантировать восточные границы Польши в том виде, как они были определены Рижским договором 1921 г., тем самым снимая польские опасения на этот счет. Однако демарш Э. Даладье не имел последствий. 13 августа военный атташе в Варшаве генерал Ф. Мюсс телеграфировал в Париж ответ польского министра иностранных дел Ю. Бека, предложившего французской делегации «маневрировать так, как если бы перед поляками не ставилось никакого вопроса»(41). 19 августа в беседе по этому поводу с английским послом Г. Кеннардом Ю. Бек вновь отказался дать разрешение на транзит советских войск(42), хотя ранее говорил ему, что, если разразится война, «события могут привести к изменению польской позиции»(43).

Военные переговоры, продолжавшиеся после 14 августа еще несколько дней, были прерваны 21 августа, так как западные контрагенты не смогли сообщить маршалу Ворошилову ничего позитивного. На следующий день он отверг попытку главы французской военной делегации генерала Ж. Думенка предоставить вербальные обязательства французского правительства осуществить права транзита. К.Е. Ворошилов настаивал на получении разрешения от самих поляков(44). Со своей стороны Э. Галифакс, докладывая об этом кабинету, отметил, что Англия отказалась участвовать во французской инициативе.
___________
39. DDF. 2me series. Т. XVIII. Р. 94-95.
40. Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. VII. С. 161-162.
41. DDF. 2me series. Т. XVIII. Р. 189.
42. DBFP. 3rd Series. Vol. VII. № 88.
43. Ibid. № 70.
44. Ibid. App. II. P. 609-613.



В ночь с 19 на 20 августа в Берлине было подписано германо-советское кредитное соглашение, о чем сразу сообщили радиостанции и печать. Новость о прибытии 22 августа 1939 г. в Москву И. фон Риббентропа для заключения пакта о ненападении явилась шоком для английского кабинета(45). Английское правительство в создавшейся ситуации сочло необходимым подтвердить свои гарантии Польше. На протяжении мая 1939 г. в Форин оффис поступала информация о том, что советско-германское сближение весьма вероятно. Так, например, 17 мая Р. Ванситтарт сообщил Э. Галифаксу о сенсационной, по его мнению, информации, полученной из германского генерального штаба, согласно которой Гитлер вел переговоры со Сталиным через генерала Я. Сыровы, бывшего чешского премьер-министра. Предложения Гитлера касались раздела Польши, возврата Бессарабии с помощью Германии, обеспечения русского доминирования на Дарданеллах и германской поддержки в наступлении на британскую Индию. Р. Ванситтарт, трезво оценивавший нацистскую угрозу, известный своими антигерманскими настроениями (его имя употреблялось в тогдашней Англии нарицательно: «ванситтартизм» означал «антигерманизм») заключал, имея в виду трехсторонние переговоры: «Все это показывает, что нельзя терять времени в русском вопросе»(46). Английский военный атташе в Берлине также сообщал о том, что германский генеральный штаб рассматривает вопрос достижения взаимопонимания с русскими. Посол Н. Гендерсон также докладывал в Лондон, что, по его мнению, немцы сделают все возможное, чтобы обеспечить нейтралитет русских. Постоянный заместитель министра иностранных дел А. Кадоган расценил эту информацию как крайне важную. 20 мая 1939 г. личный секретарь Э. Галифакса был предупрежден бывшим германским дипломатом Риссером о том, что пора уладить дела с Советской Россией, так как контакт между ней и Германией уже установлен(47). Именно в это время Галифакс убедил кабинет в необходимости продолжать переговоры с Советским Союзом, заявив, что «возможность сближения Германии и России не может быть полностью исключена»(48). Кроме того, в июне подтверждение этой информации пришло и от Э. Кордта, представителя оппозиционных кругов в германском МИДе. Н. Чемберлен должен был знать о поступлении этих сигналов, в частности его личный секретарь отметил активность германской экономической миссии в Москве. Протоколы заседаний правительственного комитета по внешней политике и самого кабинета министров так же показывают, что опасность германо-советской сделки учитывалась английским руководством. Это являлось причиной уступок и встречных шагов по отношению к условиям советской стороны. Их реакцией на речь В.М. Молотова по поводу советско-германских торговых переговоров было согласие пойти на компромисс с русскими. Тем не менее, находясь в плену своеобразного ослепления, премьер-министр Н. Чемберлен считал возможным избежать войны с Германией, не заключая союза с Россией. Против уступок русским выступал также английский посол в Москве У. Сидс, который явно недооценивал возможность кардинального изменения советского внешнеполитического курса. Определенно можно констатировать, что англичане недооценили опасности того, что Германия и Советский Союз могут прийти к соглашению во время переговоров последнего с Западом.

Французское посольство в Лондоне отметило, что британское правительство «расценивает подписание соглашения как маневр с целью произвести впечатление на Францию и Англию и заставить их принять все условия СССР»(49). Но Э. Даладье полагал, что дело обстоит значительно серьезнее. Стремясь упредить дальнейшие шаги немцев, в 16 часов 15 минут 21 августа М. Гамелен сообщил Ж. Думенку распоряжение Э. Даладье о предоставлении генералу полномочий «подписать в общих интересах с согласия посла (то есть П.-Э. Наджиара) военное соглашение», текст которого однако не был еще разработан. Телеграмма с распоряжением Э. Даладье была получена французским посольством в Москве в 23 часа, а около полуночи французское радио продублировало переданное центральной радиостанцией Германии официальное сообщение о советско-германской договоренности относительно заключения пакта о ненападении и о срочной поездке для его разработки и подписания И. фон Риббентропа в Москву.
___________
45. Les relations franco-britaniques... P. 210.
46. Ibid. P.211.
47. Harvey J. Op. cit. P. 291.
48. Les relations franco-britaniques... P. 211.
49. DDF. 2me series. T. XVIII. P. 236.



Э. Даладье сделал попытку предупредить, или, по крайней мере, ограничить диапазон германо-советского соглашения. Получив 22 августа информацию Р. Кулондра о том, что, пока в советско-германских отношениях «не достигнуто ничего определенного»(50), премьер усилил давление на Польшу. В 10 часов утра 23 августа Л. Ноэль, выполняя инструкции правительства, «со всей настойчивостью» заявил Ю. Беку о необходимости уступок СССР. «Я настаивал на том, — докладывал посол в Париж, — что, если Польша откажется от своей непримиримой позиции, она сделает возможным продолжение военных переговоров в Москве, что может привести к хотя бы частичному провалу миссии И. фон Риббентропа». Ю. Бек, как отметил посол, «был потрясен» ультимативностью французских требований, но не дал положительного ответа. Понадобился второй совместный франко-британский демарш, предпринятый в 12 часов 15 минут того же дня, чтобы получить крайне расплывчатый ответ поляков. «Польские правители, — свидетельствовал Л. Ноэль, — уполномочили нас только изучить возможности польско-советского сотрудничества. Они не взяли на себя даже теоретического обязательства относительно разрешения русским войскам пройти через Вильно и Львов»(51).

Э. Даладье довольно сдержанно принял известие о подписании германосоветского пакта о ненападении. Отметив, что пакт, заключенный во время ведшихся в Москве англо-франко-советских переговоров, «наносит большой удар международной политической морали», официозная «Ле Тан» заявила: «От этого ничего не меняется в системе обороны, так как Польша никогда не рассчитывала на помощь России»(52). Опираясь на телеграммы П.-Э. Наджиа-ра, премьер-министр считал, что во франко-советских отношениях еще не все потеряно. Считая, что разыгрывавшаяся в Москве дипломатическая «партия» оставалась напряженной, посол не исключал возможность французского реванша по отношению к немцам. Анализируя обстановку в Москве, он приходил к выводу, что советское руководство пошло на сделку с немцами не без колебаний и расчетов, нацеленных на сохранение противовеса германской экспансии. В одной из телеграмм в Париж П.-Э. Наджиар отмечал: «В правительстве СССР существуют различные тенденции. Если в отношении Англии сильны недоверие и озлобление, то по отношению к Франции чувства более нюансированы. Только вчера в публичном выступлении одного оратора содержались горячие похвалы в адрес французской армии». В публичном заявлении К.Е. Ворошилова относительно возможности польских закупок «сырья и военных материалов» на советском рынке П.-Э. Наджиар увидел опровержение того, «будто большевистская Россия перешла с оружием и ресурсами на сторону гитлеровской Германии»(53). Такого же мнения придерживалось непосредственное окружение Э. Даладье. Советник премьер-министра Р. Жанебрие предложил срочно направить в Москву П. Кота, бывшего министра авиации в правительстве Л. Блюма, пользовавшегося определенной симпатией советского руководства, с которым ранее имел успешные контакты(54).
___________
50. Bonnet G. Op. cit. P. 289.
51. Les Evenements survenus en France de 1933 a 1945. T. 4. P. 863.
52. Le Temps. 25 aout 1939.
53. DDF. 2me series. T. XVIII. P. 288.; T. XIX. P. 90-91.
54. Сиполс В.Я. Дипломатическая борьба накануне второй мировой войны. М., 1989. С. 300.



Однако решительный шаг кабинета Н. Чемберлена, раньше французов получившего сведения о секретном советско-германском протоколе как основе «сделки 23 августа»(55), резко изменил позицию Э. Даладье. 25 августа в 18 часов 15 минут в Лондоне был подписан англо-польский договор о взаимной помощи, заключение которого французы расценили как создание англо-франко-польской коалиции, противостоящей Германии, которая к тому времени лишилась прямой поддержки Италии, склонявшейся к нейтралитету. Обычно выражавший мнение премьера Л. Бургес немедленно провозгласил: «Соглашение о военной помощи, заключенное между Лондоном и Варшавой, не дает возможности поставить Польшу на колени. Это соглашение создает абсолютно полный оборонительный союз. Этот договор настолько точен, что всякое посягательство на польский суверенитет вовлечет неминуемо правонарушителя в войну с Англией и, само собой разумеется, с Францией»(56). Р. Кулондр, получивший известия о почти панической реакции А. Гитлера на англо-польский договор, писал непосредственно Э. Даладье: «Проба сил обернулась в нашу пользу. Из достоверного источника мне известно, что... у Гитлера возникли колебания, что колебания имеются внутри нацистской партии, что в народе растет недовольство. Нападение на Польшу, назначенное в ночь на 26 августа, по причинам еще не совсем ясным отменено: в самый последний момент Гитлер отступил». Посол предложил премьер-министру развить «этот наш успех», вынудив Гитлера принять в решении проблемы Данцига и Польского коридора «метод переговоров» и навязав ему приемлемый для польского руководства вариант решения. «Необходимо, — подчеркнул Р. Кулондр, — убедить его посредством нашей твердой позиции, что, прибегая к методам, которыми пользуется до сих пор, он абсолютно ничего не получит»(57). Главный просчет Р. Кулондра и последовавшего его совету Э. Даладье состоял в недооценке твердо созревшего решения А. Гитлера начать войну за европейское и мировое господство Германии. Отказавшись от продолжения контактов с советским правительством по оборонным вопросам — в ночь с 25 на 26 августа французская военная делегация, вместе с британской, выехала из Москвы в Париж, — Э. Даладье надеялся использовать эффект воздействия англо-польского соглашения на А. Гитлера, отменившего намеченное на 26 августа вторжение в Польшу.

Дальнейшая линия французского руководства, которое испытывало неудовлетворение из-за срыва переговоров с Москвой, в чем не без оснований винило поляков и англичан, не поддержавших Францию в ее нажиме на Польшу, свелась к поиску компромиссного решения германско-польских споров. К этому призывало личное послание Э. Даладье, направленное А. Гитлеру 26 августа 1939 г. А. Гитлер, который лишь укрепился в решимости нанести удар по Польше(58), предложил сохранить французско-германский контакт в тайне(59), тем самым как бы намекнув на возможность его развития. Французская дипломатия активно использовала позицию Б. Муссолини, к тому времени склонявшегося к нейтралитету, в деле организации новой конференции четырех государств, бывших партнеров по Мюнхену(60). Надежды на возможность созыва конференции подогревались изменением ситуации на Дальнем Востоке, явившимся следствием осложнения германо-японских отношений после заключения германо-советского пакта(61).
___________
55. FRUS. 1939. Т. 1. Р. 342.
56. Le Petit Parisien. 26 aout 1939.
57. Мосли Л. Указ. соч. С. 321-322..
58. Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 1. Пер. с нем. М., 1969. С. 71.
59. Coulondre R. Op. cit. Р. 290-291.
60. Les Evenements survenus en France de 1933 a 1945. T. 1. P. 59-60; DDF 1938-1939. P. 377-378; FRUS. 1939. T. 1. P. 39.
61. Гальдер Ф. Указ. соч. С. 74; FRUS. 1939. Т. 1. Р. 378.



Вторжение вермахта в Польшу, начатое по приказу А. Гитлера в 4 часа 45 минут 1 сентября 1939 г., означало бесповоротное поражение французской и британской дипломатии в ее попытках остановить агрессию политическими средствами, что, однако, не сразу было осознано Э. Даладье и Н. Чемберленом. Полякам потребовалось дважды запрашивать правительство Французской республики относительно выполнения его обязательств. В это время Э. Даладье сделал новую попытку оказать давление на Германию: в 21 час 1 сентября Р. Кулондр зачитал И. фон Риббентропу «декларацию» кабинета Э. Даладье, предлагавшую германскому правительству дать «заверения» относительно «прекращения агрессии против Польши» и готовности вывода с ее территории вермахта и содержавшую заявление о решимости Франции, в случае германского отказа, «без колебания» выполнить обязательства по французско-польским договорам(62). Несмотря на жесткий тон, «Декларация» была составлена с учетом возможности проведения конференции. «Париж даже и теперь ради сохранения мира готов принять участие в конференции», — телеграфировал 2 сентября венгерский посланник из Рима(63). «Новое предложение Парижа (через Рим): как можно скорее созвать конференцию; до этого — заключить перемирие», — отметил в тот же день Ф. Гальдер(64).

Э. Даладье в акте объявления войны гитлеровской Германии предоставил первое слово Англии. Несмотря на польское давление(65), только после того, как в 11 часов 3 сентября Н. Чемберлен заявил по радио об объявлении Англией войны Германии, Р. Кулондр, выполняя инструкцию правительства, ультимативно, до 17 часов, потребовал германского ответа на французскую «Декларацию». В 12 часов 40 минут 3 сентября дипломатические отношения между Францией и Германией были разорваны. В 17 часов 3 сентября Франция вступила в войну.

Исходя из изложенных фактов, причина неудачи трехсторонних англо-франко-советских переговоров видится не в злой воле или коварных замыслах одной из договаривавшихся сторон. Как Запад, так и советское руководство были заинтересованы в том, чтобы обезопасить себя от фашистской угрозы. Думается, что причина провала переговоров лежит в несовпадении подходов сторон к решению этой проблемы. Для западных демократий важно было заключить договор с Советским Союзом, который уже самим фактом своего существования, вне зависимости от конкретно оговоренного военного участия сторон, вынудил бы А. Гитлера прекратить свои агрессивные шаги, сделав его более восприимчивым к мирному решению спорных вопросов. В случае возникновения войны такой договор по крайней мере исключил бы нейтралитет советского государства или его участие в боевых действиях против Запада. Со своей стороны, советское руководство считало неоправданно рискованным заключение любого союза с неадекватными военными обязательствами. Поскольку оно непоколебимо придерживалось этого пункта, не допуская никаких отступлении от него, переговоры, хотя этого до самого последнего момента не желали видеть их участники, с самого начала были обречены на провал.

В связи с этим представляется интересным свидетельство У. Стрэнга о визите В.М. Молотова в Лондон в мае 1942 г.: «В.М. Молотов, прибывший специально для подписания англо-советского договора, сразу узнал меня, тепло пожал руку и сказал: «Рад видеть старого друга. Мы сделали все, что могли в 1939 г., но не достигли успеха, так как оба ошибались»(66). В ходе советско-англо-американской конференции в Москве в 1943 г. имел место не менее примечательный эпизод. Как вспоминал У. Стрэнг, «после грандиозного банкета, данного по обыкновению Сталиным, приглашенные разошлись по отдельным салонам. Через некоторое время мне сказали, что Сталин хочет меня видеть. Пройдя в зал, где собрались особо важные персоны, я застал всех в необычайном оживлении. Приглашая меня подтвердить его мнение, Сталин указал пальцем на Молотова, как на человека, не сумевшего достигнуть договора с западными державами, но зато поладившего с Риббентропом в 1939 г. Все это вина Молотова, уверял Сталин. Памятуя о замечании Молотова в Лондоне в 1942 г., я счел единственно возможным ответить любезностью на любезность и ответил, что в те дни все исходили из ложных посылок»(67).
___________
62. DDF 1938-1939. Р. 385, 388, 390.
63. Венгрия и вторая мировая война. Секретные дипломатические документы по истории кануна и периода войны. Пер. с венг. М., 1962. С. 182.
64. Гальдер Ф. Указ. соч. С. 96.
65. Л. Ноэль свидетельствовал: «Польское правительство и наши польские друзья засыпали нас призывами о помощи. Вечером 2 и в ночь со 2 на 3 сентября, ввиду быстрого развития военных событий, эти призывы стали особенно настойчивыми». Noel L. Op. cit. Р. 486.
66. Retreat from Power. P. 185.
67. Ibid. P. 186.
Tags: 1918-1941, ВМВ, Книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 16 comments