Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Про Великую войну и косоруких большевиков (III)

3.

В 1914 году, с первых же дней войны, французы уступили немцам пограничный район Бри (Briey). Вследствие этого они оказались в критическом положении в отношении добычи руды и в то же время помогли военной индустрии врага, который не замедлил воспользоваться этой рудой. Естественно, что наряду с нареканиями на Французское Высшее Командование, не сумевшее в начале войны оценить стратегическое значение этого района, общественное мнение Франции неоднократно высказывало требование прибегнуть к авиации, с целью не позволит немцам пользоваться этим районом. Но выполнение этой задачи потребовало бы, по расчетам специалистов, создания специальной программы авиационного строительства, вроде того, как это было сделано немцами в отношении подводного флота, когда они решили объявить подводную блокаду в 1916 году. Французы не могли этого сделать, ибо и без того вся их мобилизованная промышленность работала при полном напряжении и выполнение этой специальной программы могло быть произведено лишь за счет остановки других работ, которые Высшее Командование считало более необходимыми.

Здесь нам приходится коснуться одного, очень интересного вопроса. Быстрые успехи техники легко порождают в общественном мнении преувеличенные ожидания, которые я позволил бы себе назвать «Жюль Вернизмом». Для массы людей, не посвященных в специальное изучение вопроса, остается незаметной та громадная подготовительная работа, которая требуется при практическом использовании всякого нового слова техники. Чем машина сложнее и совершеннее, тем она более специализована, тем более её пригодность ограничена узкими рамками. «Универсальная» машина всегда менее могущественна в каждом определенном случае, нежели машина специально для этого случая построенная.

Возможность широкой помощи современной техники зависит, прежде всего, от правильной постановки заданий. Задания же эти может ставит только тактика и стратегия. Таким образом, мы обнаруживаем здесь, что современная война, предъявив усиленные требования к общей науке, подобные же, если не большие требования, предъявляет к военной науке. В старой военной науке существовало стремление к «универсальности» орудий. Это выражалось, например, в том, что в артиллерии старались избегать разных калибров для ведения полевой войны, считая возможным большинство задач исполнять одним типом универсальной» пушки. Уже Русско-Японская война разрушила это заблуждение и мы увидели со стороны Японии применение в полевой войне тяжелых калибров. Минувшая война окончательно разрушила прежнее учение и наглядно показала, что современная техника, как при обслуживании задач мирного времени, так и привлеченная на поля сражения, дальнейшее свое развитие основывает на все большей и большей дифференциации и специализации своих аппаратов. При таких условиях, от военной науки потребовалась напряженная работа по изучению тех условий, в которых должна протекать будущая война и по расчленению общей работы вооруженной силы на большое число отдельных задач, каждая из которых нуждается в специальной помощи техники.

Подобная работа требуется теперь в каждой области военного дела и с течением времени требует все большего и большего расчленения заданий и специализации приборов. Для примера вспомним эволюцию, через которую, в течении 4-х лет войны, прошла авиация. Война 1914 года началась с идеей «универсального» воздухоплавательного прибора. Были различия в величине, в скорости, в строении, но эти различия диктовались исключительно техническими соображениями; военная наука предъявляла одно общее требование: воздушная разведка. К концу войны мы видим, что на ряду с авиацией воздушной разведки, вырастает авиация бомбометания, авиация воздушного боя и, наконец, нарождается авиация наземного боя. В каждом из перечисленных видов авиации, жизнь требует еще новых подразделений; каждому из них соответствует свой аппарат*).
________________
*) В разведывательной авиации — аэропланы стратегической разведки и аэропланы ближней тактической разведки и наблюдения; в авиации воздушного боя одноместные истребители, двухместные боевые аппараты и нарождающийся тип воздушных крейсеров вооруженных пушками; в авиации наземного боя — бронированные аппараты вооруженные пулеметами и аэропланы с пушкой обещающие быть лучшим средством борьбы с танками; в авиации бомбометательной — аппараты дневного и ночного полета. Интересно указать здесь, что в течение войны у немцев было выпущено около 200 различных типов аэропланов.


Во время войны эволюция в технике происходит под давлением кровавого ежедневного опыта; поэтому, хотя роль тактики и стратегии, как составительниц новых заданий, и велика, но от них не требуется той способности предвидения, которая должна быть им присуща в мирное время. На основании минувшего опыта, являющегося для каждой новой войны устарелым, стратегия и тактика должна быть в состоянии приподнять завесу будущего. Способность же науки предсказывать явления — есть высшая степень развития науки.

Отсутствие военно-научной разработки в мирное время тяжелым грузом ложится на работе общей науки и техники во время войны, когда приходится созидать все в спешном порядке. Ярким примером в этом отношении может служить бесплодность усилий С.-А.С.Ш. для создания во время минувшей войны воздушного флота.

Когда Северо-Американские Штаты объявили в 1917 году войну, казалось бы естественным ожидать, что, обладая широчайшими техническими средствами, они развернут во Франции громадные воздушные силы. Я сам помню, как в бытность мою начальником штаба армии Румынского Фронта, мне приходилось выслушивать утверждения Американского военного агента о том, что Американская армия придет в Европу с 12.000 аэропланами.

Германский Генеральный Штаб особенно опасался засилия Америки «в воздухе». Вырабатывается специальная программа по усилению немецкого воздушного флота, получившая даже название «Amerika-Programm», которая энергично проводится в жизнь. Что же происходит в С.-А.С.Ш.? Лучшим ответом на этот вопрос может служить выдержка из «Нью-Йорк Таймс» от 27-го марта 1918 г., описывающая заседание Американского Сената бывшее накануне: «С начала вступления в войну Америки, ни одно из заседаний Сената не носило столь бурного характера и не производило столь тяжелого впечатления, как сегодняшнее. Правительству было предъявлено обвинение, в не допускающих никакого оправдания упущениях, в подготовке к войне. Во главе оппозиции стоял сенатор Лодж; он заявил: «Исход войны висит в воздухе. В этот тяжелый час было бы преступлением скрывать от американского народа действительность, которая неприятелю давно уже известна. Прошло много недель, как мы знаем — и немцы тоже это знают, — что у нас, американцев, нет аэропланов во Франции. Это факт. Американский флот во Франции лишен всякой воздушной защиты. Англичане и французы сами нуждаются в каждом из своих аппаратов. В прошлом году мы ассигновали 840 миллионов долларов на постройку воздушного флота и до сих пор не имеем ни одного аэроплана во Франции».

«Другой оратор, отвечая на попытку сенаторов — Оверман и Хитчкок защитить правительство, возразил: «Мое намерение открыть неоспоримую и скандальную несостоятельность правительства. Ежедневно мы узнаем из солдатских писем с фронта о том, что наши войска без всякой воздушной защиты; что они беспомощно смотрят, как немецкие аэропланы летают взад и вперед над нашими линиями, и что их воздушная охрана всецело зависит от союзнической помощи французов...»

«Во время дальнейших прений, сенатор Джонсон из Калифорнии, спросил, не может ли быть ему сообщена, как члену сенаторской комиссии но военным делам, программа Правительства, устанавливающая сдачу аэропланов к 1 июля 1918 г. Сенатор Нью ответил, что по первоначальной программе правительства, подлежало сдаче во Франции, к 1 июля 1918 г., 12.000 аппаратов. «Тогда я бы просил г. сенатора», продолжал Джонсон, «сказать мне, если ответь на этот вопрос не составляет служебной тайны, сколько же аэропланов было в действительности сдано или сколько их Американское правительство будет в состоянии передать войскам во Франции к 1 июля 1918 г.» — «37», ответил сенатор Нью.

Но сенатор Нью ошибся, добавим мы.

По свидетельству авторитетнейшего французского источника «Les lecons de Guerre; l’aironautique» Commandant Orthlieb, до самого окончания войны, то есть, за полтора года войны, С.-А.С.Ш. не имели ни одного аэроплана, действовавшего на театре войны.

* * *

Современная война требует громадной подготовительной работы мирного времени во всех областях науки. Но эта работа может иметь практическую ценность лишь в том случае, если она будет протекать в тесном единении с выводами и запросами военной науки.

Военная история последнего времени изобилует примерами, когда воюющая сторона не умеет использовать того преимущества, которое ей дает лучшее вооружение, из за военной неграмотности. (Во время боксерского восстания, при столкновении некоторых наших отрядов с китайцами, оказалось, что против наших старых клиновых пушек у китайцев были новые скорострельные Крупповские орудия. Но отсутствие военной подготовки приводило к тому, что действовавшие против нас войска китайцев были в самом же начале боев обращены в бегство. Менее резкий пример, но пожалуй более поучительный, представляет собою Русско-Японская война 1904—1905 года. Несмотря на то, что русская винтовка и русская пушка были лучше японских, мы сплошь терпим тактические неудачи. Наши войска выступили с совершенно устаревшей тактической доктриной. Наш полевой устав 1904 года, представлял собою воплощение ударной и доктрины, рожденной примерами Наполеоновской эпохи. Против нас выступила японская армия, вполне воспринявшая от немцев новую огневую тактическую доктрину.

Таким образом, русско-японская война подчеркнула зависимость успеха от правильности тактической доктрины, научно разработанной еще в период мира. Она обнаружила, в этом отношении, громадное различие с Наполеоновской эпохой, когда формы боевых действий были просты и медленно изменялись, войны же велись так часто, что армия имела возможность вырабатывать методы и усваивать их исключительно путем непосредственного опыта. Поэтому, в Наполеоновской армии мог все время существовать устав 1791 года, написанный сторонниками устарелой к тому времени линейной тактики.

Совсем не то мы видим в современную эпоху.

Новое оружие — новая тактика. Быстрый темп усовершенствований в XIX столетии, заставил сказать другого крупного полководца — фельдмаршала Мольтке — фразу, что теперь «тактика меняется каждые десять лет». Последняя война показала еще большую изменчивость тактических форм. Война всегда вызывает напряжение во всех проявлениях социальной жизни и заставляет различные стадии развития следовать гораздо быстрее, чем в мирное время. Это ускорило еще и без того скорый темп развития современной техники и вызвало вместе с тем быструю изменчивость в методах ведения боя. От современной военной науки требуется нечто значительно большее, чем это было в период русско-японской войны.

«Подвижность» тактических форм имеет следствием то, что армия уже не может руководиться в течение всей войны одной и той же, разработанной в мирное время, доктриной. И действительно, минувшая война показала, что каждый период боевых столкновений на Западном фронте подготовлялся кропотливой научной разработкой новых методов боевых действий.

Мы не будем следить за ходом всей огромной научной работы, которая выполнялась французским и германским высшим командным составом и объединялась их Ставками. Бросим лишь общий взгляд на первый период кампании 1918 года.

Подготовляя наступление на французском фронте в 1918 году, германский генеральный штаб разрабатывает новую доктрину. В тактике артиллерии, как мы имели уже случай говорить выше, при помощи «иперитовых» снарядов проводится идея «нейтрализации» неприятельских батарей, что позволяет германскому командованию сократить до нескольких часов продолжительность артиллерийской подготовки и поэтому положить в основу своих штурмов «принцип внезапности», совершенно неприменимый при многодневных артиллерийских подготовках союзников в наступлениях 1916 и 1917 г.г. В тактике пехоты проводится новая идея «инфильтрации».

Но обе эти идеи представляют собою лишь неразрывную часть разработанной немцами новой доктрины наступления на французском фронте.

Заметив, что тяжелая артиллерия крупных калибров, примененная при наступлении на Верден в 1916 году, не оправдала возложенных на нее надежд, т. к., вследствие своей малой подвижности, она не могла сопровождать наступавшую пехоту далеко вглубь неприятельского укрепленного района, немцы обращают особое внимание на развитие калибров в 6-ть дюймов и ниже, а также на придачу пехотным частям большого количества минометов; они стремятся дать самим пехотным дивизиям достаточную огневую силу, чтобы сделать их способными своими средствами побороть дальнейшую неприятельскую оборону.

Для того, чтобы провести эту новую доктрину в жизнь, воздается ряд курсов для высшего командного состава, в которых новые идеи преподаются, объясняются и развиваются.

Аналогичную работу мы видим и на французской стороне.

Мы уже упоминали о том, что Маршал Петэн настойчиво проводил идею относа в обороне главной линии сопротивления пехоты назад.

Сейчас после своего вступления в командование, маршал Петэн возлагает на свой штаб научную разработку оборонительной доктрины против ожидаемого наступления немцев. Начиная с середины 1917 года, он дает французским войскам ряд инструкций (№№ 1, 2, 2-бис, 3, 4). Эти директивы встречаются в некоторых кругах французского командования осуждением; не всем исполнителям была ясна общая картина состояния вооруженной мощи и взаимоотношения её с неприятельской, которая могла быть обнята целиком только самим Верховным Командованием. Но маршал Петэн, сам выдающийся профессор французской Военной Академии и в то же время герой Вердена, находит в себе достаточно силы воли, чтобы настоять на проведении в жизнь тех выводов, к которым он пришел.

Основным принципом его оборонительной доктрины является — решительный относ линии главного сопротивления назад. Но теперь вопрос идет не об относе сопротивления пехоты на вторую линию окопов, а на относе центра тяжести боя, как пехотного, так и артиллерийского на вторую позицию; расстояние этой позиции от первой определялось невозможностью для неприятельской артиллерии обстреливать вторую позицию с прежних мест расположения, т. е. достигало 6—8 верст.

Благодаря подобным мерам, немецкая пехота оказывалась, в ту минуту, когда барраж её артиллерии не мог полностью ее сопровождать, в необходимости вступить в борьбу с организованным контрнаступлением всех масс французской пехоты и артиллерии. Мы видели выше, что Людендорф предвидел трудное положение атакующей пехоты на этом удалении от своей артиллерии и старался парализовать этот критический период времени придачей самой пехоте сильных огневых средств. И эти средства были бы совершенно достаточными при тех условиях, когда обороняющийся отодвигался для контратак только на вторые линии окопов первой позиции. Тогда немцы успели бы в достаточной мере расстроить артиллерию обороняющегося, вступившую в состязание с более могущественной артиллерией наступающего, а также потрясти дух французских резервов, вступивших в бой в районе огня немецкой артиллерии. Но маршал Петэн настойчиво требует переноса всей тяжести обороны на вторую позицию, удаленную на 6—8 верст от первой.

Эта мысль, как мы уже видели, была не всем понятна, и при проведении в жизнь встретила некоторые затруднения. Маршал Петэн прибегает для внедрения ее к тем же приемам, как и Людендорф для внедрения своей. Командный состав настойчиво привлекается к подготовке на многочисленных курсах. Тем не менее, когда приходится на практике решать вопрос об относе решительной обороны назад, находятся множество предлогов для невыполнения этого; любимый из них — вредное впечатление захвата немцами первой позиции на общественное мнение.

Когда с весной 1918 года волны германского наступления начали обрушиваться на союзнический фронт, наука, в лице маршала Петэн, получила поразительное подтверждение своей силы в сложных условиях современной войны.

Первое наступление немцев начинается 21 марта; оно направлено против Британского фронта. На атакованном участке фронта находится менее боеспособная португальская дивизия и 5-ая Британская армия генерала Гофа. Последний принадлежал к числу генералов, военно-научное развитие которых не отвечало требованиям, предъявляемым к высшим начальникам современной войной. Идеи Петэна, конечно, не могли быть ему понятными и его армия, пытавшаяся обороняться всеми своими силами на высоте первой позиции, быстро дезорганизована и не в состоянии остановить немцев. Новая доктрина наступления, выкованная Людендорфом, достигает здесь полных результатов.

Второе наступление немцев, начавшееся 27 мая, направлено против участка французских позиций, носящего название «Chemin de Dames». Здесь опять оказалось, что обороняющийся принял бой в районе первой позиции и результаты прорыва оказались столь же грандиозными, как и при первом германском наступлении.

Но третье наступление немцев, начавшееся 9 июня, встречается уже с применением в 3-ей и 10-ой Французских армиях новых идей, преподанных инструкциями маршала Петэна. Результат оказывается другой и немецкая атака захлебывается на глубине нескольких километров. Это была первая встреча новой немецкой наступательной доктрины с новой французской доктриной обороны. Методы противодействия получили освящение на опыте. Поэтому, когда немцы, не изменяя своей доктрины, начали свое четвертое наступление в районе Реймса, то они не только отбиты, но оказались сами в очень невыгодном положении; этим пользуется маршал Фош и начинает общее наступление союзников, которое и приводит их к окончательной победе над немцами.

В боевом периоде с 21 марта по 20 июля принимают участие миллионы людей и десятки тысяч пушек. Величайшее геройство и человеческие слабости переплетаются на красном фоне крови в сложный узор, который захватил все внимание современников и приковывает к себе взгляд всякого, изучающего эти события и теперь. Но за этими картинами эпической борьбы интересно суметь рассмотреть и ту борьбу тактических идей, которая велась между Французским и Немецким командованием. Это состязание чисто научного характера. В то время как Людендорф в зиму 1917—1918 г.г. разрабатывает свою доктрину наступления, — маршал Петэн работает над парированием её. Не служит ли это одним из наиболее ярких доказательств того «научного» пути борьбы, на который вступила минувшая война и по которому неминуемо пойдет и будущая?

* * *

Невольно мысль останавливается на вопросе: способно ли красное командование к подобной научной работе? В речах главного руководителя этой армии Бронштейна все время звучит призыв к такой работе; им же принимаются меры для создания своего красного генерального штаба.

Результаты этой работы можно уже теперь обнаружить. Стоит лишь просмотреть тощие, по содержанию, военные журналы Р.С.Ф.С.Р. Общие всем этим писаниям черты резко бросаются в глаза: 1) стремление попасть в тон диктаторов России, 2) незнание и непонимание тех выводов, к которым привел военную науку опыт минувшей Европейской войны.

Первая особенность является совершенно понятным следствием того деспотического режима, под которым изнемогает сейчас русский народ. Тут повторяется общий социальный закон. Вторая же отличительная черта является более сложной производной из той же основной причины — господства большевиков. С уничтожением свободы мысли прекращается возможность движения науки по новым путям. Как некоторые отзвуки прошлого, люди науки прежней формации, еще будут работать, но это явится по большей части лишь творчеством «на старых дрожжах» или, в случае, работой машины «на холостом ходу».

Насколько даже в области чисто военной науки плодотворная работа возможна только при наличии уважения к свободе мысли, может служить пример из периода, предшествовавшего Европейской войне. При этом, автор, конечно, понимает, что не может быть ни малейшего сравнения между деспотическим и антинациональным режимом большевиков и бывшим Царским, имевшим полное право, несмотря паевой недостатки, считаться культурным и национальным. Тем не менее, даже тогда, достаточно было установиться в военном ведомстве режиму Сухомлинова, чтобы остановит поступательное движение военной науки, вызванное неудачами войны с Японией. Как выше мы говорили, Полевой Устав 1904 г., с которым дралась наша армия на полях Маньчжурии, являлся ярким представителем устаревшей ударной тактической доктрины. С демобилизацией нашей армии началась лихорадочная работа по восстановлению Русской Вооруженной Силы. На посты высших военных руководителей были выдвинуты просвещенные и понимавшие современное военное дело генералы: Редигер — как военный министр, Палицын — как Начальник Генерального Штаба. Но уже в 1908 году эти генералы оказались не отвечающими общему духу Петербургской бюрократии. Они имели гражданское мужество указывать на нашу военную неподготовленность и таким образом разрушали легенду о нашей врожденной непобедимости. На небосклоне этой бюрократии восходит новое светило — генерал Сухомлинов. Хотя и кончивший в семидесятых годах Военную Академию и украшенный Георгиевским крестом в Турецкую войну 1877—78 г.г., он представлял собою одну из наиболее печальных фигур Русского генералитета. Легкомысленный, а главное — в корне природы своей невежественный, он умел придавать своей деятельности вид простоты, практичности и решительности. Этого было достаточно, чтобы с минуты своего вступления в ряды министров он начал пользоваться исключительным влиянием. Столь же невежественный в своем понимании государственной жизни, как и в военном деле, он вносил всюду режим личного произвола и фаворитизма. Это сейчас же отразилось на работах по составлению нового Полевого Устава.

В 1907 г. победительница Япония в корне переработала свой прежний полевой устав. Германия. Франция, Австро-Венгрия, Великобритания следуют её примеру и к 1909 году имеют новые поясные уставы. Только в России комиссии разрабатывали проекты, которые все не могли получить одобрение всесильного военного министра. Одна из подобных комиссий была составлена в декабре 1911 г. из шести профессоров нашей Военной Академии, считавшихся заразившимися «новаторским» духом. Поручение, данное им, носило скорее характер испытания в «тактической благонадежности», причем Сухомлинов предусмотрительно ограничил срок их работы двумя неделями. Тем не менее эта комиссия, исполнила это требование, но представленный ею проект вызвал гнев (Сухомлинова. Это недовольство Сухомлинова вскрыло перед всеми истинную причину невозможности составить Полевой Устав, отвечающий опыту последней Русско-Японской войны. Дело в том, что хотя автором Русского Полевого Устава 1904 г. официально считался генерал Драгомиров, но ближайшим сотрудником последнего был ген. Сухомлинов, втайне считавший себя истинным автором этого произведения. Всякий новый проект Полевого Устава, отвечающий требованиям современности, должен был резко расходиться с устарелыми идеями Устава 1904 г. Это оскорбляло самолюбие Сухомлинова, отставшего от всякой научной мысли и даже хваставшего во время одного из своих посещений Академии тем, что «вот уже двадцать пять лет как он не прочел ни одной военной книжки» и говорившего, что одни только слова «современная война» выводят его из себя. Таким образом для составления нового полевого устава оставался лишь один путь компромисса. Этот путь и был выбран Сухомлиновым. Он поручил составление окончательного проекта Устава своему другу генералу Рузскому, бывшему впоследствии одним из самых бесталанных Командующих и Главнокомандующих армиями. В помощь Рузскому он назначил одного из своих фаворитов полковника Бонч-Бруевича, малограмотного в военной науке, но чрезвычайно охотно прислуживавшегося ко всякому «начальству». Так родился русский Полевой Устав 1912 года, проставлявший собою не переработанный винегрет старых и новых мыслей. Насилие, проделанное над наукой в Полевом Уставе, потребовало от Сухомлинова и дальнейших насилий в области военной мысли. Нужно было оградить произведение Рузского и Бонч-Бруеиича от критики. Внешним предлогом им была избрана совершенно ложно им трактуемая идея «единства доктрины»; для объяснения же в верхах муссировался слух о существовании в Академии тайной «младотурецкой» организации, стремящейся путем подрыва авторитета старших генералов, в особенности военного министра, подорвать существующий политический строй. Военная Академия начала очищаться от крамольных профессоров. В самой Академии новым начальником академии генералом Янушкевичем запрещалось произнесение слов «встречный бой» и других подобных, считавшихся порождением «новой тактики». Даже указания на то значение, которое приобретет в полевых боях ближайшей войны тяжелая артиллерия, считаюсь не вполне «благонадежным» и изгоняемому в числе «новаторов» лектору курса артиллерии полковнику Гобято*) только в виду его настойчивого требования разрешено было прочесть одну из его прощальных лекций на тему о будущей роли тяжелой артиллерии в полевом бою.
___________
*) Герой Порт-Артура; в 1915 году погиб геройской смертью у Перемышля.


Пользуясь своей властью, Сухомлинов начал оказывать соответствующее давление на органы военной печати, призвав в то же время на помощь угоднические перед всяким начальством перья г.г. Бонч-Бруевичей, Зайончковских и К-о. Русская военная наука начала хиреть и к счастью для России, что все описываемое, происходило всего за полтора года до войны и потому не могло отразиться на самом ходе войны. Но из этого примера видно, что цвет военной науки представляет собою растение, весьма чувствительное к окружающим влияниям; достаточно было дуновения Сухомлиновского ветра, чтобы цветок начал чахнуть. Что же должно происходить в душной обстановке большевистского режима? Тщетно ожидать цветов, ибо могут выроста только лопухи!

Один из таких лопухов мы можем уже лицезреть — это Полевой Устав Красной Армии. Если Устав 1912 года мы считали себя в праве назвать винегретом новых и старых мыслей, то по отношению Устава красной армии подобный отзыв был бы слишком лестный. Это сплошной набор не переработанных и не осознанных идей; богатейший опыт 4-х летней большой Европейской войны заслонен мировоззрением гражданской борьбы, сузившимся в рамки малой войны и усмирения безоружного населения. Полевой Устав красной армии, выражаясь языком Горького, представляет собою «планетарный» скандал. Смело можем сказать, что в современных условиях войны, армия, имеющая подобный устав, осуждена на беспросветные тактические поражения.

По установленной традиции (в том числе и раньше в России) на последней странице Устава, приводится список имен всех участников комиссии, составлявшей устав. Слово «утверждается», надписанное на первой странице подлежащей властью, превращает устав в официальную доктрину, но не снимает моральной ответственности составителей за проводимые в уставе идеи. Полевой Устав «Р.С.Ф.С.Р.» на последней странице (288) имеет лишь одну подпись: «Председатель Революционного Военного Совета Республики и Народный Комиссар по военным делам Л. Троцкий». Составители Устава благоразумно скрыли свои имена. Эта небольшая деталь открывает многое. Она указывает на то, что в области мысли угрозой расстрела можно заставит сделать работу, но качество этого труда такою, что сами авторы будут его стыдиться.

Интересна и другая деталь. Единственно прилично составленные главы красного полевого устава — глава XI (§§ 779—812) отдела V — трактует об уличном бое и отдел VI (§§ 821—836) — о партизанских действиях. Все эти параграфы посвящены Русской гражданской войне. Последняя самими большевиками характеризуется тем, что приходится иметь дело с «неорганизованными, недисциплинированными, впечатлительными и легковерными массами» (§ 781), иначе говоря гражданская война в отношении военного искусства представляет собою самую низкую стадию. Этим и объясняется возможность для большевиков осилить эту ступень военного развития. Здесь они, олицетворяющие собою разложение цивилизации, могут вполне развернуть забытую было в XIX веке жестокость первобытных дикарей. Заложники, действия против безоружных жителей, их любимые приемы и именуются «проявлением энергии и решительности». Но в настоящей войне, когда приходится иметь дело с организованными войсками противника, одной жестокости недостаточно. Нужна наука, а ее-то у большевиков и не может быть.

Тлетворное влияние Сухомлинова на Русскую армию было парализовано одной могущественной внутренней силой. В самой Русской армии, также как во всей России после неудачной Японской войны, кипела ключом новая жизнь. В распоряжении толщи армии находился только что пережитый богатый опыт Японской войны, открывший глаза большинства участников на современные метода войны. Её строевой состав продолжает дальнейшую работу, создав для парализования Сухомлиновского духа мракобесия своего рода компромисс; формально устав выполнялся, фактически же на практике готовились к другому. Подобное ненормальное положение вещей не сказалось в августе 1914 года, вследствие, как мы уже указывали, краткости Сухомлиновского влияния, успевшего задеть лишь верхи науки, а также вследствие того, что во главе «практической» подготовки армии стал Великий Князь Николай Николаевич. Ненавидящий его Сухомлинов был против него бессилен. Великий же Князь Николай Николаевич призвал к себе на помощь всех начальников, выдвинувшихся в Русско-Японскую войну. Генералы — Лечицкий, Леш, Иванов, Данилов и многие другие, а также генерал Алексеев — способствовали Великому Князю превратить Красносельский Лагерный сбор в своего рода практическую академию, в которой двигалась дальнейшая разработка боевых методов. Происшедший разрыв между теорией и практикой восполнялся последней своими средствами. В артиллерии аналогичную роль сыграло просвещенное руководство Великого Князя Сергия Михайловича.

Таким образом поднявшийся после опыта Русско-Японской войны уровень среднего и младшего начальника парализовал вредное влияние Сухомлинова.

То же высокое состояние «среды начальников» сделало возможным Фошу и Петэну достигнуть того, чего они добивались. Идеи Петэна, как всякие новые идеи, встречали протесты, но вместе с тем они попадали в среду, которая все-таки способна была их воспринять. Как ни велико значение индивидуальности в явлениях войны, но она так же, как и везде, действует не в безвоздушной среде. «Непонятой ей не суждено привести к большим достижениям. Вместе с тем и сама возможность выдвижения вперед соответствующих начальников во многом обусловливается состоянием «среды», в которой они призваны творить. Для того, чтобы во Франции могли выдвинуться такие полководцы как Фош, Петэн и другие из их плеяды, должны были существовать соответствующие условия. Появление их не есть случайность. Не обращает ли на себя внимание следующий факт? И Фош, и Петэн, оба они профессора военной академии и одной и той же «научной школы». При этом «школа», к которой они принадлежали, не была в фаворе перед войной и в начале войны у власть имущих. Последние поставили с 1911 года во главе Французской армии генерала Жоффра, за спиной которого выдвигалось входившее тогда в моду в кругах молодого Генерального Штаба течение «наступление во что бы то ни стало». Генерал Фош и Петэн с более глубокими воззрениями на военное искусство считались устарелыми. Но опыт войны заставил вернуться к их «школе»; и положительная сторона условий, существовавших во Франции и заключается в том, что подобное возвращение было возможно. Посторонние военному делу влияния всегда и везде существуют, но необходимо, чтобы они не заглушали истинных требований жизни. Это достижимо лишь при условии, если жизнь не втискивается в Прокрустово ложе, как это происходит при всякого рода деспотических режимах.
Tags: Военная теория, Военный сборник, ГВ, ПМВ, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments