Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Отзыв на книгу Фурманова "Чапаев" и немного про мемуары

Дм. Фурманов «Чапаев». Госиздат, М. П. 1923 г. Цена необозначена. 16 п. л.

Автор «Чапаева» переносит нас в 1919 г., в Уральские степи, в котел партизанщины, в «ставку» самого «красного атамана», где тов. Фурманову довелось в то времена работать и об руку с «атаманом» ходить на Колчака. Теперь тов. Фурманов — уже не действующее лицо, а рассказчик, историк. Вероятно, предчувствуя этот момент, он в боевой страде ведет записки, то и дело покрывает заметками листки блок-нота, и, выступая в роли автора, умело пользуется этим материалом. Большинство бойцов, к сожалению, таких записок не вели, а многие из тех, кто вел, не умеют их надлежаще использовать. Поэтому так и бедно у нас мемуарно-художественное отображение истекшего пятилетия борьбы. Поэтому так ценишь любую подобную работу, так дорожишь ею.

Работа тов. Фурманова особенно драгоценна тем, что воспроизводит ту эпоху гражданской войны, от которой, по напряженному и необычному характеру ее, по хаотичной внезапности событий и разрешения задач, едва ли могли остаться хотя бы полуисчерпывающие документы и материалы.

Автор, хорошо выдерживая стиль исторического повествования, не отступая от географии, стратегии и тактики операций, сдабривает их колоритом быта и красочностью отдельных фигур, исторически верных, но выписанных рукою беллетриста-художника.

Сам Чапаев овеян пленительностью легенды. На фоне вечных боев, набегов и схваток горит и зажигает других его героический энтузиазм, вера в себя и в победу. Это — не теоретик большевизма, но большевик по подходу к окружающему, по его восприятию. Чапаев не годится для Генуэзской конференции, из него не выйдет и «красного купца». Ни Генуи, ни нэпа он, вероятно, не принял бы. Но неизбежность «рукопашной» борьбы опаляла его кровь, и в эту борьбу он бросался очертя голову. За его неосуществимыми «самостийными» лозунгами шла обездоленная «братва», его безграмотная стратегия была исполнена наполеоновских размахов, а своеобразная интуитивная тактика решала сражение.

Это был подлинный народный герой, кремневый, суровый человек, герой-партизан, которого не брала пуля, имя которого и личный порыв были уже убедительным лозунгом. В наши дни, когда 1919 г. позади, когда Красная армия создана и укреплена техникой и учебой, Чапаев был бы не убедителен, отчасти смешон, отчасти вреден. Тогда без Чапаева не обойтись и, если бы в 1919 г. на Урале его бы не было, Чапаева пришлось бы выдумать и бросить эту легенду в ряды Красной вольницы — в ряды партизан. «По тем временам нужен, необходим был, именно, такой командир, рожденный крестьянской массой, органически воплотивший все ее особенности. Выростет масса, отпадет и в этом нужда». В другом месте Дм. Фурманов так об‘ясняет обаяние Чапаева: «Чапаевы были только в те дни — в другие дни Чапаевых не бывает и не может быть: его родила та масса, в тот момент и в том своем состоянии. Потому он и мог так хорошо управлять «своей» дивизией».

В Чапаеве собрались и отразились, как в зеркале, основные свойства полупартизанских войск той поры — с беспредельной удалью, решительностью и выносливостью, с неизбежной жестокостью и суровыми нравами. Бойцы считали Чапаева олицетворением героизма. Боевая страда — Чапаевская стихия. Чуть затишье — и он томиться, нервничает, скучает, полон тяжелых мыслей. А из конца в конец по фронту метаться — это его любимое дело. Чапаевские бойцы в героизме не отставали от атамана. Два совершенно безногих бойца-красноармейца работают в боях на пулеметах. Слепой красноармеец, подобно бандуристу, поет чапаевскую славу и подвиги его украшает легендой. Провинциальные советские работники смотрят на Чапаева, как на высшую справедливость, и обращаются к нему за разрешением местных столкновений и склок. «Чапаевскую славу родили не столько его героические дела, сколько сами окружавшие его люди». Чапаев полнее многих воплотил в себе сырую и геройскую массу своих бойцов, и потому о нем создались легенды, потому, именно, его имя пользовалось такой популярностью.

Насколько я знаю, Дм. Фурманов хочет специализироваться на подобных очерках и дать целый ряд их, фиксируя в полуисторической-полубеллетристической форме наиболее памятные и героические операции Красной армии. В основу работы будут положены документы, стратегические очерки, личные воспоминания. Ряд таких повестей, если автор располагает достаточным материалом, совершенно необходим, ибо кто же лучше, вернее и красочнее, в художественной форме может дать страницы истории гражданской войны, как не ее участник, боец и беллетрист, каковым и является т. Дм. Фурманов.

Только теперь, на шестом году существования Красной армии, мы принялись достаточно энергично собирать и разрабатывать материалы по истории гражданской войны. Официальная часть собирания и разработки идет по оперативной линии. А тов. Фурманов избрал себе другую, не менее благую часть — линию историко-бытовую. Эта линия дополняет, иллюстрирует стратегический очерк, и разбор операции ставит в ту обстановку, в какой она совершалась и в которой иногда мало понятна, иногда даже немыслима.

Олег Леонидов.

Военный вестник. 1923. № 12.


Хотя тов Леонидов и жалуется на бедность "мемуарно-художественной" литературы, следует отметить, что конкретно мемуаров на тему гражданской войны в 20-е годы выходило много: они составляли до половины всех наименований, как видно из таблицы.



Кроме того было выпущено около 60 больших сборников, посвящённых истории отдельных соединений и частей Красной Армии, где главным образом показана их боевая деятельность на различных фронтах гражданской войны. Наконец, было издано свыше 50 книг — воспоминаний и очерков белогвардейцев.

Далее абзацы из работы И.Л. Шермана "Советская историография гражданской войны в СССР (1920-1931)".

«Одна из главных особенностей историографии 20-х годов — господство мемуарной литературы. Это вполне закономерно и оправданно для данного периода историографии, особенно для первой половины 20-х годов, когда задачи накопления исторического материала приобретали большое значение. Историю гражданской войны писали в основном ее современники, а они стремились по свежим следам описать героизм пережитых ими событий. Вера Владимирова имела все основания писать в 1922 г., что «каждый сегодняшний день несет в своем содержании огромную долю вчерашнего дня. Поэтому пролетариат не может позволить себе роскоши ждать появления историков, которые спустя десятилетия начнут копаться в архивах его великих революций. Изучение своей революции, немедленный учет каждого вчерашнего дня является столь же важной работой, как и его непосредственные битвы с буржуазией».

Известный историк партии В. Н. Невский справедливо отмечал в 1923 году, что обильная литература воспоминаний имеет большую ценность и в «общей совокупности дает такую картину героизма, самопожертвования, преданности интересам пролетариата и солидарности, ужасов и кошмаров гражданской войны, зверства, жестокости и вместе с тем бесчисленных примеров самой высокой гуманности, что останавливаешься в изумлении перед этим морем человеческих документов. И как ни субъективны подчас все эти «документы », как не дышат они страстью борьбы и ненависти, великая правда правого дела пролетариев встает в такой неизреченной красоте, что отбрасываешь все мелочи, все промахи, все «эксцессы» и представляешь себе только одно: великое чудо восстания из мертвых трудящихся России».

Известный военный деятель и историк Б. М. Шапошников писал в 1924 году: «Современная нам литература по мировой и гражданской войнам носит преимущественно «мемуарный» характер и очень мало можно насчитывать работ на основе архивных данных. Слов нет, что военному историку и критику трудно познать в этой литературе истину, но зато из нее он зачастую подчеркнет те душевные волнения, кои обуревали деятелей войны в момент их подвигов, узнает о тех трениях, какие приходилось преодолевать... Поэтому мы всегда с глубоким интересом подходим к книге, написанной современником, стараясь в ней найти ту «область душевную», к каковой принадлежит война».


«В январе 1927 года IV Всесоюзное совещание истпартов призвало историков пресечь увлечение мемуарной литературой и решительней переходить к исследовательской работе.

На страницах «Историка-марксиста», «Пролетарской революции» и других журналов все чаще ставился этот же вопрос. Так весной 1927 года в обзоре журнала «Историк-марксист» указывалось, что «в значительном числе исторических журналов преобладает мемуарная литература, критическая оценка которой для обозревателя представляет большие затруднения, особенно с точки зрения методологических задач нашего журнала. В статьях-мемуарах часто просто нет материала для такой критики. Просим, однако не понимать нас так, что мы против «мемуаров». Нет, мы их считаем материалом ценным для исторической науки и нужным, но вместе с тем присоединяемся к критикам, высказывающимся за известную «рационализацию мемуаров».

Характеризуя мемуары, И. И. Минц писал в 1927 году: «Ценные сами по себе, когда речь идет с бытовой стороне борьбы, о настроениях и переживаниях участников, о духе эпохи, чего не найдешь ни в каких документах, они (воспоминания) оказываются не всегда состоятельными для выяснения фактического хода событий, а, следовательно, для анализа классовой борьбы»…


«Критикуя увлечение мемуарами, историки во второй половине 20-х годов выступают также и против фетишизации архивных документов. В этой связи большой интерес представляет отношение историков гражданской войны к роли и месту документа в историческом исследовании. Своеобразие этих взглядов заключалось в том, что историки-современники считали, что наиболее глубокое и правдивое освещение недавно прошедших событий может быть достигнуто только лишь в сочетании архивных документов и воспоминаний.

В этом отношении особенный интерес представляет точка зрения С. С. Каменева, писавшего в 1928 году в предисловии ко II тому истории гражданской войны: «Почти все авторы настоящего тома из осторожности стремятся каждый поднимаемый ими вопрос подкрепить документами и, получив документ, принимают его за непреложный факт. Как будто без документа не может быть факта. Такой подход был бы объясним и понятен, если бы со времени гражданской войны прошло сто лет, когда в живых не осталось бы ни одного участника, тогда поневоле исключительно по документам пришлось бы восстанавливать факты. Но в наше время можно спокойно базироваться на фактах, не подкрепленных документами. Если факт вымышлен, его немедленно опровергнут участники борьбы, если факт правилен, он, наверное, не только получит подтверждение со стороны тех же участников, но еще будет развит и объяснен, — в этом громадное преимущество историка сегодняшнего дня, в этом должна заключаться особая ценность наших первых томов по истории гражданской войны...». 

Слова С. С. Каменева не отрицали значения исторических документов как основы исследования. Они направлены были против фетишизации и формального использования документов, что особенно, конечно, было недопустимо в работах, посвященных истории революции и гражданской войны, проблемам, имеющим огромное политическое значение. К каким отрицательным результатам приводил этот фетиш и формализм блестяще доказал С. С. Каменев на многих убедительных примерах в предисловии ко II тому истории гражданской войны».


«Большое преимущество мемуаров 20-х годов по истории гражданской войны заключалось и в том, что написанные по свежим следам ее активными современниками и участниками они создавали исключительно благоприятные возможности для взаимной критики, дискуссии, а следовательно, для уточнения событий и более глубокого проникновения в их содержание, значение и т. д.

Не случайно на страницах журналов «Пролетарская революция», «Война и революция», «Летопись революции» и некоторых других основные и наиболее острые и теоретически важные дискуссии проходили именно на основе мемуарной литературы, но, разумеется, не просто «воспоминаний», а работ, в которых авторы затрагивали принципиальные вопросы истории и важнейшие события гражданской войны. 

С другой стороны, часто мемуары вносили значительные коррективы в исследовательские работы, и в этих случаях мемуары принимали острый, полемический характер. О том и о другом убедительно свидетельствуют, например, мемуары, дискуссии и выступления о борьбе за Советскую власть и осуществлении национальной политики партии в Башкирии, о тактике большевиков в войне с интервентами и белогвардейцами на Севере, о французской интервенции на Юге Украины, о взаимодействии фронтов в советско-польскую войну, а также огромнейшее количество критических, полемических статей и писем мемуарного характера.
…
Можно вполне согласиться с М. Н. Покровским, который имея именно это в виду, писал: «Выше мы уже говорили, что по одним воспоминаниям нельзя писать истории: теперь нужно это дополнить, сказав, что и без воспоминаний живых свидетелей происходившего писать историю крайне трудно. Такая история прежде всего рискует быть субъективной, ибо ее автор, вынужденный связывать разрозненные документальные факты собственными домыслами и предположениями, неизбежно даст нечто вроде мемуаров неочевидца: т.е. мемуаров во всяком случае еще худшего сорта, чем обычные. Чем писать такую историю, лучше просто напечатать документы в виде сырого материала».

Ещё несколько таблиц из работы Шермана.

Распределение тем научной и научно-популярной литературы.



Здесь из заголовка всё понятно



Здесь учтены работы исследовательского характера, как монографии, так и статьи




Можно только пожалеть, что в мемуаристике Великой Отечественной войны не было своего периода "20-х годов", с взаимной критикой и дискуссиями, что пошло бы на пользу будущим исследователям.
Tags: Военный вестник, ГВ, Историография, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 11 comments