Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Category:

Отзывы современников на "Стратегию" А.А. Свечина (II)

Несмотря на то, что автор сам в своем введении определил место своей работе, нам кажется не лишним остановиться на некоторых основных моментах, освещение которых тоже определит в значительной степени его ценность и его место, — а так как этому труду предшествовали не меньшие «оригинальности», то косвенно будет затронута и их ценность.

Начнем с вопроса о предвидении. Автор в одном месте говорит: «Мы особенно подчеркиваем невозможность предвидеть фактический ход событий войны, потому что в массах гениальность всегда рассматривается, как точное предвидение вперед» (стр. 352). Какая осторожность в выражениях! И таких мест многовато. А по существу — равно ли точное предвидение вперед предвидению фактического хода? Что такое фактический ход? Может-быть, это дни, часы, минуты такого-то года, месяца, движения роты состоящей из таких-то Петровых, Ивановых, такого-то полка, которые движутся по №ой дороге, согласно приказа, отданного за таким-то номером, подписанного таким-то, и т. д. и т. п. Или фактический ход — что-то другое? Где граница? Если автор говорит о таком фактическом ходе, как я говорил выше, то нам не требуется это предвидеть. Это первое. Во-вторых, раз массы так требовательны, как говорит автор, — а мы также знаем, что миллионы не ошибаются и идеалом у них является всегда то, что осуществимо, — то это значит, что предвидеть можно и должно, и весь вопрос заключается только в том, что собой представляет это предвидение. Но массы не так наивны, чтобы считать гениальным того, кто способен только предвидеть. Для того, чтобы быть в глазах массы гениальным, нужно несравненно большее, нужно что-то более великое...

Поэтому все выводы автора против возможности предвидеть мы считаем необоснованными, а сказанное автором вслед за фразой «потому что...» бьет его же. Интересно, как автор увяжет вопрос о рабочей гипотезе с стратегической линией поведения честного стратега, когда отрицается предвидение. Получается некругло.

Предвидеть необходимо, если не забывать о деле, предвидение можно легко отрицать, когда забывается практика. Если посмотреть под углом зрения необходимости предвидеть и то, что написано в книжке, и поставить вопрос, что сделано в этой работе, чтобы облегчить это предвидение? Ничего. Несмотря на то, что наложенное есть размышление над историей (автор, между прочим, считает, что размышления достаточно, больше ничего не требуется), все же мы не увидим здесь раскрытым того, что в действительности было. А предвидеть невозможно, раз не понято происшедшее и происходящее, раз не увидишь его таким, каким оно было и есть на самом деле. По этой части у автора неблагополучно. Автор во многих местах критикует действия Людендорфа, действия главного командования Антанты, но вся эта критика слишком поспешна. Автор не осмыслил характера решения империалистической войны в целом и пошел по стопам сапожника, критикующего сапоги с точки зрения какого-то сапога. Автор критикует по частям, только с точки зрения этих частностей, но не больше, а там, где он пытается подняться, — дальше предподнесения рецепта всеспасающей стратегии ограниченных целей для Германии не ушел. Места, где он разбирается в том, что было, — а этих мест много, — пожалуй, лучшая часть книги и в то же время ее самая слабая сторона. Эта слабость определяет остальную часть книги, где автор пытается дать обобщение. Марна 1914 г., борьба на западном фронте в 1918 г. автором показаны не верно. Конечно, здесь особенно придирчивым к автору быть нельзя по многим причинам. Марна долго еще будет камнем преткновения для многих, размышляющих о мировой войне. Но все-таки можно было бы ожидать большего — если и не всей правды, которую, быть-может, и писать нельзя, то хоть частичку этой правды; однако и этого в книжке нет. Людендорф, Жоффр не были бы ими, если бы они видели вещи такими, какими они кажутся А. Свечину при его меблировке, при подходе с точки зрения его стратегии. Они не сделали бы того, что было сделано, если бы понимали стратегию Наполеона, Мольтке, Клаузевица и др., всю историю так, как понимает это автор. Если бы автором была понята практика прошлого и настоящего, тогда он не писал бы о стратегии того, что написано и что, к сожалению, еще написано так, что в одном месте утверждается то, что в другом отрицается. Автор не прочувствовал того, что написал, и вряд ли целесообразно утверждать, что это лучший способ литературных выступлений. Автор хочет маленького, он хочет, чтобы в указанных им рамках пошла работа. Но вряд ли те 198 вопросов, которые выдвинуты автором, могут быть этими рамками. Увязать поднятые вопросы, найти место всем мыслям, которые сквозят при чтении различных линий поведения и баз, — это значит покончить с писаниной, трактующей вопросы вообще, это значит разрешить такие вопросы, которые автору даже поставить не удалось.

Когда не удается свести концы с концами, когда не удается подметить никакой закономерности явлений, тогда лучшим выходом остается признать это, как истину, и отрицать всякие правила в стратегии. Автор как-раз расписывается за это. Он говорит, что правила в стратегии неуместны. Автор расписывается за иррациональность, он всеми силами стремится преподнести ее читателю во всей ее слепоте. Несмотря на то, что автор в некоторых местах умеет защищать свои положения еще с точки зрения какой-то современности, но в этом пункте, надо сознаться, автор безнадежно отстал. Кто отрицает правила, тот заранее расписывается в том, что он ничего не делает и ничего не будет делать, ничего не будет изменять. Правила не нужны, если на мир смотрят, не как на предметный мир (в одном месте автор всуе говорит об этом). Тот не диалектик, а эклектик, кто этого не понимает. Правила, которые соответствуют определенным условиям, которым видно место, являются необходимым условием всякой деятельности. Других путей не надо. Необходимо повести самую решительную борьбу с отрицанием правил вообще. Если правила и отрицать, то это можно только через доказательство наличия новых условий, которые своим существованием требуют изменения установившегося правила. Только такие рассуждения, такие доказательства будут полезны для тех, кто изучает правила и учится их применять, а также и для тех, кто определяет эти правила.

Автор, по-своему, последователен. Отрицание правил — это продолжение «отрицания возможности предвидеть».

Поэтому-то у автора и нет никакого стратегического рая, поэтому-то автор подходит «объективно». Но, говоря «об'ективно», автор забыл, что у него нигде не сказано ни слова о необходимости, а сказать «подхожу об'ективно» без этого — пустой звук. В конце концов, исповедывать ту или иную доктрину — это дело не только симпатий, вернее, совсем не симпатий, к Наполеону или еще к кому либо. Конечно, оригинально, когда не брать того, что в действительности существует, и сделать на словах прыжок в пустоту, отвлечься от того, что веками существует. Секты, которые бичуются автором, существуют, и голос их отрицание ничего не изменит. Эти секты хорошо знают, что при их же наличии в истории еще не было ни одной войны, где бы не было победителя. Или автор, может- быть, хочет большего, тогда чего именно? Теперь, может-быть, трудно некоторым определить победителей, но это не значит, что их нет. Это не значит, что доктрина одной секты не восторжествовала! Отыскать эту доктрину еще труднее, нежели победителя. Но, чтобы найти их, надо заранее отказаться от того, что написано в «Стратегии». Только тогда можно их найти, только тогда их можно определить.

Нам еще хотелось бы остановить внимание читателя на отношении политики и стратегии. По нашему мнению, автор идет назад, говоря, что стратегия часть политики, по сравнению с положением, что она продолжение политики. Стратегия не была бы стратегией, если бы она была частью политики, а не ее продолжением. Не надо забывать, что если стратегия есть продолжение политики, то в то же время политика не может не быть продолжением стратегии. А это пахнет другим, это пахнет не только советом стратега политику, не только диктовкой политики, что автором подчеркнуто во всей книге, проведено в ней красной нитью; да и причины поражения не всегда здесь ищутся. Осмыслить это, разрешить, конкретизировать это положение, показать его читателю — вот основная задача, от которой автор отскочил.

Можно привести много, на ваш взгляд, ляпсусов, в роде: «политика — внешняя и внутренняя — является руководящим мотивом истории»; «война есть надстройка над мирной жизнью народов». Такой характер носят и различные определения, которые, кстати заметить, меняются у автора через два дня в третий. Возьмем хотя бы его определение стратегии: стратегия — это искусство; стратегия, как теория; стратегия, как искусство военных вождей по преимуществу; стратегия, как размышление над военной историей, и т. д. Различна также формулировка стратегии — не только внешняя, но и по содержанию. Одно дело — определение во введении в книжке «Стратегия в трудах военных классиков», а другое дело — в «Стратегии». Что общего между ними? Повидимому, первые девять букв.

Или: чтобы видеть место теории в стратегии, не надо смотреть в главу «отношения теории и практики», а остановиться на том месте, где автор говорит, что теория стратегического искусства не может иметь в виду горе-полководца. Еще бы! Остается поблагодарить только за такое открытие. Как это полезно для учащегося и работающего над вопросами ведения войны! Таких мест в книге много. Но это же показывает, что всуе для автора не только то, что всем известно по вопросу об отношении теории и практики, но даже и то, что он написал в главе под этим названием, и те фразы, которые разбросаны на этот счет по всей книге.

Или: как связать то, что сказано автором по поводу различных линий поведения и проекций, с наличием линий поведения у каждого честного стратега и с теорией интегрального полководца? Мы согласны с определением В. Ф. Новицкого, что интегральный полководец довольно странный тип.

Или: «старая стратегическая мудрость ограничивала об‘ем планов кампании моментом решительного столкновения». Какая это «старая»? Если та, что автор вычитал у Леера, то это одно, если же существовавшая в 1912 г., но автору быть-может и неизвестная, — это другое. То, что теперь многие увидели после опыта мировой войны, автор, повидимому, хочет окрестить наименованием новой стратегии. Но этот же опыт показывает, что есть старая стратегия, что есть старая стратегическая мудрость, которая на деле не ограничивала об'ем планов кампании моментом решительного столкновения. У этой старой стратегии моменты решительного столкновения были другими, чем они кажутся А. Свечину. Не произошло бы того, что многие увидели, как новую стратегию, если бы до мировой войны старая стратегическая мудрость в действительности только тем и ограничивалась, как считает автор. Не признать этого значит на деле признавать чудеса.

Мы не ставили себе задачей разобрать в данной статье все недочеты труда А. Свечина, их слишком много; мы старались сконцентрировать внимание читателя только на некоторых, по нашему мнению, требующих в первую очередь освещения. Несмотря на то, что книжка эта не принесет пользы практикам, а тем более изучающим, ее можно рекомендовать нашему комполитсоставу и многим нашим гражданским работникам. Только разобравшись самостоятельно в написанном, можно лучше уяснить себе и слабые и «сильные» стороны этой работы. Местами даются яркие картины. Оглавление заманчиво, однако в тексте многое разочаровывает; казалось бы, чтобы писать такое оглавление, надо вложить большее (конечно, не увеличивая строк). Да и самую книжку вряд ли можно назвать «Стратегией», даже если отбросить всякое пристрастие «старой школы» к «соответствию».

А. Галенко.

* * *

Стремясь к возможно объективному изложению обстановки современной и будущей войн на основании фактов истории военного искусства, автор в предисловии к своему труду поясняет, что он отрешается от мнений всяких авторитетов-практиков (Наполеон, Мольтке старший, Фош, Людендорф и др.), также как от авторитетов-теоретиков (Жомини, Клаузевица, Леера и др.) и хочет быть самим собою, т.-е. Свечиным, и «сорвать плод с древа познания добра и зла, посильно расширять общий кругозор, а не воспитывать мышление в каких-либо стратегических шорах (Стр. II). Принципиально избегая цитат известных авторов и стратегов, мыслителей и полководцев, А. Свечин намерен до всего дойти своим умом и предлагает свой труд на размышление читателей, иначе сказать — наталкивает читателя на критическое к нему отношение. Но, при этом А. Свечин предупреждает, что надо хорошенько углубиться в его, Свечина, мышление и, чтобы понять его, т.-е. разобрать его, какой же из сорванных им плодов есть «плод зла», а какой «плод добра», — проштудировать его же «Историю военного искусства» и его лекции, читанные слушателям в Военной академии.

Ссылаясь в то же время на китайскую пословицу, что «„разум создан для мудрецов, а закон — для людей немудрых», автор жестоко поступает с будущими своими критиками. Выходит так, что если ты вздумаешь критиковать, или попробуешь вкусить сорванные автором плоды от древа познания добра и зла, сперва реши — мудрец ты или глупец.

Да простит мне автор мое самомнение: я не считаю себя глупцом и решаюсь критически отнестись к той части его «Стратеги» которая касается инженерной техники, т.-е. той части, в коей я считаю себя специалистом, и, в известной мере, компетентным.

Во введении, классифицируя военные дисциплины, автор указывает, что военное искусство, понимаемое в широком смысле, включает в себя, между прочим, под пунктом 1: «учение об оружии и других технических средствах, которыми ведется вооруженная борьба, а также учение о постройке оборонительных сооружений».

Конечно «учение» это должно касаться по существу не «постройки», а устройства (формы) и использования оборонительных сооружений. В этом большая разница. А. Свечину, столь решительно отказывающемуся от цитат и афоризмов и рассчитывающему все чрезвычайные свои заключения извлечь только из себя и своего диалектического мышления, все же я посоветывал бы в ногах своей постели повесить плакат с изречением Наполеона I:

«Крепости, как пушки, сами по себе ничего не делают, но требуют, чтобы ими хорошо управляли и надлежаще употребляли».

Может-быть, имея каждое утро такой плакат, перед глазами. А. А. Свечин иначе изложил бы главу о Подготовке пограничных театров (стр. 209—217), а именно эту главу я с особенным интересом и вниманием прочел, так сказать, «углубился», в нее, как о том просит своих читателей сам автор.

Начнем с фортификационной подготовки (стр. 213).

«Как в тактике в настоящее время форма сомкнутого редута является отжившей свой век, так и в стратегии ушла в прошлое форма сомкнутой крепости с поясом фортов» — утверждает А. Свечин.

Сразу обуревает читателя недоумение — понимает ли автор термины «редут» и «крепость»?

Какое укрепление называется редутом? Сомкнутое, в отличие от открытых с горжи. Значит несомкнутых редутов быть не может. То же и по отношению крепости: если долговременно укрепленная позиция не свернута в круг, не способна к обороне во все стороны, т.-е. не сомкнута, то значит по самому существу понятия такая позиция не может быть крепостью.

Но и окоп, свернутый в круг, т.-е. сомкнутый, не отжил свой век, ибо в мировую войну в горах (Карпатах) сплошь и рядом вершины горных кряжей были укреплены кольцевыми окопами, т.-е. в сущности редутами, да и иначе и быть не могло, и сослужили свою службу. Так будет и впредь.

Что же касается до крепостей, до утверждения автора-стратега, что и крепости отжили свой век и не сыграли роди в империалистическую войну, то до того идея эта идет вразрез с общим мнением как по отношению крепостей бывших союзников наших, так и русских крепостей и крепостей центральных держав, что в серьезном труде упорствовать на подобном утверждении можно только питал какую-то идиосинкразию к крепостям, — в роде той, какую некоторые человеческие индивидуумы имеют к иоду или к землянике. В серьезном труде, претендующем на научность, такой метод исследования недопустим.

Показательно и характерно то обстоятельство, что не дальше как в июне 1925 г., после инспекции о степени выполнения разоружения, к которому обязывалась Германия, в ноте Антанты от 6 числа указывалось, что Германией «во многих случаях были предприняты работы по ремонту и улучшению крепостей». Этого факта достаточно, чтобы судить об отношении немцев в вопросу о крепостях.

Полезно напомнить, что в июне 1923 г, последовало следующее определение крепости со стороны инженерного комитета Главного инженерного управления: «Крепостью называется заблаговременно укрепленный пункт с постоянным гарнизоном и ответственным комендантом, имеющий важное значение в системе подготовки страны в военном отношении и обеспеченный всеми боевыми средствами для возможно длительной и даже изолированной борьбы, при чем действия полевых армий и взаимные отношения между ними при содействии крепостей и укрепленных районов определяется главнокомандующим, в зависимости от создавшейся обстановки».

В «Стратегии» А. Свечина, книге, повидимому предназначенной для пособия, или даже руководства к изучению войны, отрицать значение крепостей — значит вводить наших будущих стратегов и полководцев в величайшее заблуждение, которое может окончиться очень плачевно. Даже француз, победитель (генерал Норман), вынужден упрекнуть высокие руководящие штабы Франции в том, что «в плане войны 1914 г. № 17 ничего не упоминается о крепостях».

На чем основано совершенно голословное утверждение А. Свечина, что овладеть крепостью ныне можно, выделив всего 20% ее гарнизона? Каким примером мировой войны или последних он может подтвердить свой голословный вывод?

А между тем немцы, по изучении материалов великой войны («Die militärische Lehren der Grosse Krieges») пришли все же к выводу, что суть не в том — малая или большая крепость, старая или новая и что она стоила за время своего существования, и сколько времени она существовала, а в том — исполнила ли она то назначение, какое придавалось ей по замыслу стратега. Если исполнила, — она окупила себя, хотя сопротивлялась бы один день или вовсе не была бы атакована.

А. Свечин, не отрицая долговременной фортификации и отрицая лишь значение крепостей, все же допускает их на театрах борьбы с некультурными народами, ибо «там нельзя ожидать применения современных технических средств, главным образом, могущественной артиллерии», и сам же приводит пример Перемышля из мировой войны, который, будучи на культурном театре, задержал нас потому, что мы не могли атаковать его о соответственной осадной артиллерией.

Вот уже и противоречие. А если принять во внимание, что Новогеоргиевск, по собственному сознанию немцев («Die Eroberung von Nowo-Georgiewsk») был атакован с ничтожными артиллерийскими средствами (всего 16 орудий тяжелого калибра) потому, что у них больше таковых не было, то выходит, что культурность народа не всегда обеспечивает наличие достаточно могучей артиллерии, которой хватало бы на все или даже несколько неприятельских крепостей.

Далее, на стр. 216 своего труда, А. Свечин обрушивается на предмостные позиции, уверяя почему-то, что опыт войны «явно» показал их бессмыслие. Для меня это не ясно и не явно, а использование притоков при обороне водных рубежей, как рекомендует автор, тем менее ясно.

Точно также не ясно уверение А. А. Свечина, что «дешевле заготовить в тылу запасный железнодорожный мост для быстрой починки взорванных ферм, чем пытаться отстоять мост при наступлении неприятеля».

Сомневаюсь, ясно ли представляет наш стратег операцию, о которой говорит. В самом деле, неприятель наступает на водный рубеж, вероятно, имея в виду преодолеть его. Зачем же он будет разрушать железнодорожный мост? При осаде Осовца 1914—15 г.г. немцы не обстреливали даже моста.

А если противник разрушил мост — значит он перешел к обороне. И вот А. Свечин рекомендует в виду противника, под его огнем наводить свой запасный железнодорожный мост (?) и называет такую операцию «дешевой», вероятно, ставя ни во что красноармейскую кровь.

Чем дальше проникать вглубь стратегического леса А. Свечина, тем больше дров или перлов умозаключений стратегического порядка. На стр. 217 автор заявляет, например: «нерасчетливо значительную часть военного бюджета употреблять на постройку укреплений», а довольно 1—2% из года в год».

Неясно, что значит значительную часть и сколько же составят 1—2%?

Если бюджет, допустим, в 2 миллиарда, то 1% составит 20 миллионов. Сколько же нужно лет, чтобы основательно укрепить пограничные районы и озаботиться об известном обеспечении тылов. Надо же стратегу в этом отдать себе отчет при помощи основательных расчетов и подсчетов, а не отписываться при помощи примечаний (стр. 217): «мы не развиваем здесь весьма важных вопросов об оборудовании театра войны для действий морских и воздушных сил», ибо это привело бы стратега «к вторжению в область оперативного искусства». Это напоминает поговорку a la Заратустра: «никогда не делай того, что можно свалить на другого». Шутки шутками, а дело-то серьезное. Неразумная экономия в мирное время, при подготовке к войне, отзывается многомиллиардными убытками в военное время.

Что касается до важного вопроса «прикрытия развертывания», то А. Свечин, в соответственном подразделении 5-й главы (стр. 237—244), прямо сыплет фразами. Например, отрешившись от крепостей, т.-е. сомкнутых долговременных позиций, вот как мыслит автор помочь техникой войсковому «прикрытию».

«Прикрытие (наставляет автор) с первого же дня должно (само) приступить к укреплению своего фронта, используя, в мере возможности, рабочие силы населения. Позиция прикрытия — это принципиально та же позиция, на которой будет драться и сосредоточиваться армия, если придется обороняться. То, что удастся сделать в период до окончания развертывания, явится драгоценным остовом сопротивления. Часть этой позиции может-быть уже в мирное время будет обеспечена бетонными сооружениями. Желательно, чтобы позиция находилась в небольшом переходе впереди станций высадок, чтобы работа последних могла беспрепятственно продолжаться и после подхода неприятеля к позиции. Работы по укреплению, конечно, должны быть организованы по принципу «всегда готов», чтобы войска прикрытия могли бы в любую минуту (?) опереться на них».

Тут сплошной набор добрых пожеланий, но не более. Доброе миролюбивое население (вероятно, А. Свечин рассчитывает на стариков, женщин и на детей-подростков) разбежится, или надо будет сгонять его теми же «убеждениями», что и встарь, т.-е. нагайками. Противник едва ли будет действовать по «Стратегии» А.Свечина и едва ли будет терпеливо ждать на границе пока «прикрытие» укрепится, да еще основательно. Едва ли он оставит в покое «станции высадок в малом переходе» и вообще будет ждать пока вся армия врага сосредоточится, чтобы драться на той же эфемерной позиции, на которой спасительные почему-то бетоны «может-быть» будут, а может-быть и не будут.

Вообще, выражаясь цветистым языком автора, все указанные страницы руководства по стратегии — просто «Сон в летнюю ночь».

Не разумнее ли, изучив в мирное время пограничную полосу путем полевых поездок и маневров (как немцы в 1905 г. в Восточной Пруссии), составить себе ясную картину вероятных операций и тот «драгоценный остов сопротивления», о котором мечтательно и по-маниловски упоминает А. Свечин, образовать путем устройства долговременных самостоятельных опорных пунктов: фортов и крепостей-застав, которые действительно могут облегчить войскам прикрытия заполнение промежутков между ними полевыми позициями, в быстром создании которых помогут им, снабдив инструментом, материалами, препятствиями и техническими руководителями.

Конечно, этот «драгоценный остов» будет материально дорого стоять, но, надо думать, стоить дешевле, чем та система, какую рекомендует автор: бросаться прикрытию назад вглубь страны, подвергая все сожжению и уничтожению — местные запасы, поселения, дороги и мосты, заводы с их машинами и сооружения (стр. 242). Неужели в воображении автора все это ничего не стоит ни морально ни материально?

Это какая-то «стратегия на сокрушение», но только не врага, а самого себя.

Заканчивая мой критический этюд, не могу пройти мимо того абзаца в рассуждениях об идейной подготовке армии (на стр. 249), где автор сообщает, что германский генеральный штаб, стремясь к прорыву кольца крепостей, не ограничился введением тяжелой артиллерии, а «издал и устав (1907 г.) для атаки крепостей, широко популяризировавший в армии идеи ускоренной атаки, шедшие вразрез с вековыми традициями военных инженеров».

Но ни ген. Зауер, разработавший методы ускоренной атаки крепостей, ни военные инженеры не так уж глупы, как вероятно, предполагает А. Свечин. Ген. Зауер не глуп, чтобы бросать на убой десятки тысяч человеческих жизней зря, не подумавши. Если внимательно проштудировать его брошюру 1889 г., то оказывается, что рекомендуемый им способ, превратившийся затем даже в «налет» (Ueberfall) на крепость, во «внезапное нападение» (Gewaltsamer Angriff), при воспитании германских командиров и подготовки армии к войне, в 1914 г., — то оказывается, что Зауер рекомендует его при условии неподготовленности крепости к обороне(1).
_________________
1. Небесполезно было бы автору еще раз прочесть мой труд «Оборонительные средства крепостей против ускоренных атак» 1892 г.


Не глупы и военные инженеры, которые, смею заверить А. Свечина, не из упрямства отстаивают какие-то «вековые традиции» — фраза, употребленная автором в форме дуэльного выпада, не более. Не глупы они потому, что постепенную атаку крепостей, на ряду с другими методами овладения ими, в том числе и путем ускоренной атаки, рекомендуют в соответственных случаях действительной обстановки, когда не столько важен выигрыш во времени, сколько экономия солдатской крови.

Автору «Стратегии» полезно было бы познакомиться с новым германским уставом, которым в §§ 352, 353 и 413 рекомендуется не исключительно набег (Ueberfall) или ускоренная атака (Gewaltsamer Angriff), а все виды атаки, подходящие к данному случаю.

Немцы слишком мудрые военные, чтобы успех овладения несколькими плохими или плохо управляемыми крепостями заслонил у них благоразумие «по опыту мировой войны».

К. Величко.

Война и революция. 1926. № 4.
Tags: 1918-1941, Военная мысль, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment