Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Category:

Журнальная полемика: элита или массы?

«ДЕКАДЕНТСТВО В ВОЕННОМ ИСКУССТВЕ».

С. Белицкий.

Под таким названием немецкий журнал “Wissen und Wehr” являющийся центральным военно-научным журналом германской армии, поместил статью анонимного автора — бывшего царского русского офицера. Эта статья невольно привлекает внимание не только своим размером, около 2-х печатных листов, необычным для небольшого по размерам немецкого военного журнала, но и своим странным заглавием. Когда же ознакомишься со всей статьей в целом, то поражаешься, как такой серьезный журнал, как “Wissen und Wehr”, мог поместить на своих страницах такую несуразную вещь. Нам приходится с чрезвычайным сожалением отмечать, что в последнее время немецкая военная печать слишком часто прибегает к услугам белогвардейских военных писателей, содержание статей которых вовсе не оправдано даже с чисто научной точки зрения.

Вместе с тем, эта статья содержит в себе ряд таких теоретических положений, которые, не будучи подвергнуты обсуждению, могут служить источником привития читающей массе ряда неверных взглядов. Журнал “Wissen und Wehr” достаточно популярен среди наших читателей, и потому мы сочли необходимым поделиться теми мыслями, которые возникли у нас при чтении этой работы неизвестного русского белогвардейца.

I.

Неизвестный автор начинает с обобщения выводов, навеянных ему мировой войной:

„…Мировая война привела военное искусство в глубокий упадок…”
„…в военном искусстве сейчас господствуют формы, противоречащие собственной природе войны... заметно резкое стремление преувеличивать отдельные формы в ущерб другим... отсутствует гармония...”


Автор вспоминает, что такие увлечения всегда отмечались. В частности, история знала тех, кто возводил штык в кумир. Теперь эти поклонники штыка исчезли, но нет никаких гарантий, что они через несколько лет, когда впечатления войны забудутся, опять появятся. Наконец,

„...среди остроумных кавалеристов и до сего времени встречается много поклонников сабли...”

Автор не щадит «огнепоклонников» и очень подробно останавливается на сторонниках маневрирования. Здесь очень интересно привести подлинные слова автора:

„…Оно очень сильно развито среди русского командного состава, который оставил надежду в короткое время достичь огневой мощи других армий и поэтому ищет снесения в маневрах, особенно в виду того, что матушка Русь так велика. Это теория партизанской войны в больших размерах…”

Почему автор только нам приписал увлечение маневрированием на полях сражения и почему он принцип маневрирования просмотрел во всех без исключения уставах иностранных армий — мы оставим на совести автора. Как вывод — печальная декларация:

„…Так погибает военное искусство в пучине декадентства…”

Гипноз мировой войны преследует автора повсюду. Стратегия, по его мнению, превратилась в тупую работу. Борющиеся противники в мировой войне обзавелись огромным количеством машин и такими массами людей, что они стали им в тягость. Прочные позиции покрывались бетоном, и в бетон превращались мозги командующих. Творчество военного искусства утеряно, и даже события второй половины 1918 года на западном фронте расцениваются им, лишь как вытеснение противника из укрепленных позиций в ускоренном темпе. Для дивизии, запертой в пространстве в 1 клм., остался один тактический прием — атака вперед. Сражение полевых войск потеряло характер полевого боя. Настоящая угроза военному искусству идет с западного фронта; там была показана современная стратегия и заложен фундамент для стратегии будущего.

Вся убогость военного мышления автора начинает принимать первые очертания. Надо быть весьма ограниченным человеком, чтобы не понять того, что позиционная война на Западе явилась продуктом определенной обстановки. Равенство сил, недооценка огневой мощи, географические условия театра, обстановка на других фронтах коалиционной войны, — на ряду с мобилизационной неготовностью промышленности к требованиям современной войны, — вот кратко те причины, которые на Западе привели к позиционной войне. Если история в будущем повторит такую же историческую и военную обстановку, то позиционная война опять вступит на сцену, независимо от желания или нежелания того или иного военного теоретика. По нашему мнению, такие условия вряд ли повторятся в ближайшем будущем, но это предположение не противоречит обоснованию причин позиционной войны. Вместе с тем, было бы величайшей ошибкой отмахиваться от опыта позиционной войны, в которой выявилось то могущество современных средств уничтожения, которое скажется в той или иной мере и в будущей войне, независимо от того, какой характер она будет иметь — позиционный или маневренный.

Откуда автор ваял, что будущая война будет обязательно позиционной? Да ни один устав в мире об этом не говорит. Наоборот, все уставы требуют, чтобы войска были обучены как маневренной, так и позиционной войне; но все уставы сходятся на том, что будущая война будет гораздо кровопролитнее и тягостнее, чем предшествовавшая. С какой-то непонятной ограниченностью неизвестный автор отмахивается от маневренного опыта гражданской войны у нас и от опыта колониальных войн в Марокко, Сирии, Китае и т. д., которые были после мировой войны и опыт которых никак нельзя игнорировать.

Было бы весьма для нас печально, если бы наш командный состав согласился бы с автором:

„...Тактическое искусство исчезло с поля сражения, наступление является прыжком в темноту”...

II.

Если рассуждения автора об опыте мировой войны могут быть подвергнуты дискуссии, то в последующих своих рассуждениях автор переходит границы элементарного приличия, — и нас крайне удивляет, что “Wissen und Wehr” дает место неприличной брани.

Автор довольно невинно начинает с того, что он среди современных военных мыслителей находит кубистов, т.-е. тех, кто собирается уничтожить тяжелую артиллерию и заменить ее эскадрильями бомбовозов, которые мечтают транспортировать войска в гигантских танках и которые хотят превратить сражение в всеобщий бой машин.

Вслед за кубистами автор находит и импрессионистов. Несмотря на все отвращение, которое вызовут нижеследующие строки, мы позволим себе привести дословно слова автора:

„...Импрессионизм богаче мудрецами. Столпы русское коммунистической Красной армии являются его главными представителями. Мировая война породила новый общественный тип — быстро разбогатевшего спекулянта. Революция и гражданская война создали тип быстро и поверхностно образованного, делающего скорую карьеру воина. Таковы: Тизенгаузен, Пальчинский, Лерхе, которых временное правительство посадило на шею генералам; таковы коммунисты — Фрунзе, Смилга и Подвойский, которые позже первых взобрались на козлы военной повозки и управляют ею до сих пор при помощи новых словоизвержений...”

Начнем с нескольких фактических справок, которые вряд ли неизвестны тем деятелям германской армии, которые безусловно имеют близкое касательство к журналу “Wissen und Wehr”. Товарищи Смилга и Подвойский со времени окончания гражданской войны никакого касательства к управлению «до сих пор» Красной армией не имеют. Товарищ Фрунзе, который являлся одним из вождей Красной армии, скончался уже около года тому назад, и еще до сих пор его смерть является тягчайшей раной не только для Красной армия, но и для всех трудящихся того Союза, с которым находится в дружественных отношениях германский народ. Не говоря уже о том, что такой грязный выпад по адресу тов. Фрунзе является возмутительной бестактностью, следует жалеть о том, что редакция журнала не знала, что тов. Фрунзе являлся исключительным поклонником немецкой военной мысли. Близкие ему люди рассказывали, что еще за несколько часов до той операции, которая свела его в могилу, они видели у него на столе Кляузевица в немецком подлиннике, который тов. Фрунзе внимательно изучал. Представители германской армии всегда встречали у покойного тов. Фрунзе исключительно внимательный прием, и минимальное приличие должно было заставить редакцию призвать своего белогвардейского сотрудника к порядку. Наша русская военная литература обогащена множеством переводов немецких авторов, политические воззрения которых диаметрально противоположны нашим. Мы это не стеснялись высказывать в тех предисловиях, которые сопровождали эти переводы, но никогда себе не позволяли ни фактической лжи, ни бранных слов. На этот путь мы никогда не вступим.

Той же редакции журнала, вероятно, известно, что в СССР руководители Красной армии назначаются Правительством, а не «взбираются на козлы военной повозки», и что Красная армия всегда управлялась, управляется и будет управляться при помощи приказов, положений и уставов, а не путем «новых словоизвержений». По части сознательной дисциплины и порядка в нашей армии мы готовы кое с кем спокойно соперничать. Вряд ли целесообразно, чтобы комсостав германской армии имел превратное суждение о существе и характере Красной армии.

В чем же видит автор у нас импрессионизм и какими при этом он пользуется материалами? Нам казалось бы, что если немецкая военная мысль пожелала бы серьезно разобраться в нашей доктрине, то у нее мог бы быть богатый материал в лице наших официальных уставов, статей того же тов. Фрунзе, Ворошилова, Тухачевского, Бубнова, Уншлихта и др. Деловая критика наших теоретических положений встретила бы о нашей стороны только самое горячее соувствие. Мы никогда не отказывались скрещивать шпаги с инакомыслящими, и от такой деловой дискуссия могли бы выиграть и Красная армия и германская армия, между которыми нет никаких дипломатических противоречий и которые должны, по нашему глубокому убеждению, питать друг к другу только дружеские чувства. Вместо этого редакция журнала “Wissen und Wehr” обратилась к весьма сомнительному по компетенции автору из рядов белой эмиграции, который в свою очередь не нашел ничего более разумного, как оперировать с весьма устарелым литературным материалом. Те выдержки, которые приведены в его статье, в своем большинстве взяты из сборника «Революционная война» издания Высшей военной инспекции 1919 года. Большинство статей этого сборника написано еще в 1918 году. Вместо того, чтобы объективно изложить точку зрения авторов статей этого устаревшего сборника, приведены отдельные фразы, отдельные слова, искажающие общий смысл статей и старающиеся доказать, что основой русской революционной доктрины является разложение сил противника, главным образом, путем революционной пропаганды. В 1926 году оперировать одним источником 1919 года, после того как русская военная литература знает десятки более значительных трудов, является по меньшей мере странным для такого научного военного журнала, каким мы до сих пор считали журнал “Wissen und Wehr”. К несчастью, моя статья в том же сборнике также дважды цитирована. Слова о том, что весьма целесообразно наносить короткий, но сильный удар по наиболее политически слабому участку фронта противника, также в достаточной степени извращены, — хотя наш таинственный незнакомец тут же, в следующей строке, сам признает, что ловкая пропаганда, ослабляющая мораль вражеских войск, является часто применимым средством, дающим хороший успех.

Нам снова приходится вернуться к явно бесполезному делу — еще раз доказать ограниченность мышления автора декадентской статьи. Где, когда и кем военная пропаганда, взятая сама по себе, возведена в главнейший принцип доктрины Красной армии? Достаточно раскрыть наш Полевой устав, чтобы определить то место, которое мы отводим военной пропаганде на войне. Если бы автор более или менее серьезно захотел подойти к вопросу о роли политически слабых мест фронта противника, то он нашел бы достаточно примеров и в мировой и в гражданской войне, подтверждающих значение этого фактора. Первый удар в мировой войне немцы нанесли англичанам; в мартовском наступлении в 1918 году Людендорф бьет по стыку между французами и англичанами, который при отсутствии единого командования был не только стратегически, но и политически слабым местом у союзников. На русском фронте мы обычно всегда имели успех на фронте австрийцев, политическая крепость которых была общеизвестна. Во время нашей гражданской войны всегда избирался для удара тот участок фронта, на котором действовали еще несколоченные или нестойкие части (удар Деникина по 13-й армии, удар поляков по мозырской группе, удар Фрунзе весной 1919 года по 6-му корпусу белых, удар нашей 6-й армии в врангелевской операции по 2-му корпусу белых и т. д., и т. д., и т. д.). Всякий разумный начальник, вне зависимости от политической принадлежности, всегда будет искать у своего противника наиболее слабое в политическом отношении место. Это общеизвестное теоретическое положение свойственно всякой стратегии, и незачем его приписывать только нам, хотя мы вовсе от него не намерены отказываться в будущей войне.

Правда, в этом отношении мы находимся в более выгодном отношении, чем наши возможные противники, во здесь пусть белогвардейский автор винит историю, а не наши стратегические воззрения.

III.

Будем продолжать неблагодарную задачу, тем более, что рассуждения белогвардейского автора вступают в новую фазу. Он недоволен массовыми армиями. Благодаря миллионным армиям возникла позиционная война — таков остроумный вывод автора, — а технические вспомогательные средства усердно помогали «стремлению этих миллионных масс к самосохранению». Опять приведем дословно следующие строки автора, уже прямо относящиеся к нам:

„... В среднем материальные факторы слишком переоценивало, а моральные недооценивали. В противоположность утверждениям военных писателей — Лорингофена и др. — следует признать, что, пока не исчезнет декадентство в военном искусстве, войны будут придерживаться позиционной формы; ведь декадентство не дает ничего нового. Это утверждение сохраняет свою силу, хотя советско-польская война доказывает, повидимому, противное. В этом специальном случае речь идет о двух армиях, которые в известной мере еще не вышли из детского возраста; у них не было традиций, привычек, технических средств нормальных современных армий. Мало-по-малу они приобретают все, что техника создала для военного комфорта, и впоследствии они будут придерживаться новейших методов и технических приемов современного военного искусства. Армии нового времени заранее предвидят позиционную войну и подготовляются к ней...”

Никто не сомневается в том, что в силу технического роста вооружений новая советско-польская война, если бы таковая паче чаяния случилась, приобрела бы тактические формы, отличные от форм 1920 года. Но утверждать, что эта война будет позиционной, — значит дать наилучшие доказательства полнейшей неграмотности автора. Вместо того, чтобы высасывать из пальца беспочвенные утверждения, мы лучше рекомендовали бы ему ознакомиться о полевыми уставами как Красной армии, так и польской армии, если его так интересует проблема будущей советско-польской войны.

Он не только сердится на то, что современное развитие человечества, и в частности его военной техники, неизбежно выставляет массовые армии на поля сражения, но он также глубоко возмущается вообще ростом военной техники. К чему она, раз она способствует падению «чистого» военного искусства?

Надоело повторять, что техническая мощь современных армий отражает рост гражданской техники и что XX век, век электричества и радио, не может иметь у себя на вооружении орудия истребления XVIII и XIX веков. После этой элементарной истины совершенно непонятно утверждение неизвестного автора, что лозунг все более усовершенствованной крепости орудий, большего калибра, большего количества снарядов приводит к позиционной войне. Если внимательно изучить опыт прорывов укрепленного фронта в 1918 году на западном фронте, то мы там увидим предел насыщения позиционного фронта количеством орудий на километр. Наоборот, мощность артиллерии была использована главным образом для того, чтобы вырваться из позиционной войны на простор войны маневренной. Вся современная техника (авиация, танки, дальнобойная артиллерия, химия) имеет установку в сторону обслуживания маневренной войны. Было бы весьма пагубным, если бы наш командный состав впитал идею этого автора, что рост военной техники обязательно приводит к позиционной войне.

IV.

Нельзя затронуть вопрос о возрастающем значении военной техники, чтобы тотчас не упереться в вопросы мобилизации военной промышленности. Помилуйте, — вопит нам неизвестный автор, — ведь планы мобилизации промышленности сейчас так строятся, что война полностью может развиться только на третий год своего существования. Для выработки снаряда нужно 12 месяцев, для патрона 22 месяца, для радиоаппаратов 12½ месяцев и т. д. Война превращается в его глазах в какую-то блокаду, направленную на истощение неприятельских сил. Этот вопль души старого военспеца, живущего традициями наполеоновских войн, для нас смешон. Ведь все эти математические расчеты только и подтверждают полную зависимость современной войны от состояния гражданской техники данной страны. Нельзя приказать заводу сделать скорее снаряд, если он для этого технически не подготовлен, а без снаряда воевать нельзя — таков неумолимый закон современной войны. Вопросы мобилизации промышленности для нужд войны — актуальнейшая проблема для всех армий. Большинство армий мечется между неутоляемой жаждой накопить побольше военных запасов еще в мирное время и вопросами мобилизации промышленности во время самой войны.

Всякий слушатель нашей школы политграмоты знает о том, что империалистические тенденции капиталистических государств заводят их в тупик финансовых затруднений, благодаря военной части бюджета. В целом ряде государств процент на военные нужды достигает огромных размеров и стесняет развитие важнейших экономических нужд данного государства. И то, что относится к существу империализма, неизвестный автор переносит на неправильную якобы военную систему, точно империализм может иметь другую систему, чем ту, которую неумолимый ход истории ему навязывает. Он полагает, что стремление к огромным расходам на армию связано с тем, что стремятся вооружить весь народ, а не одну только армию. Позвольте привести полностью слова автора:

„… Эта система не только вредна с военной и экономической точки зрения, но я опасна в политическом отношении. Современная армия становится милицией во время войны, когда кадры активных и добровольческих войск теряются в океане мобилизованных крестьян, рабочих и горожан. В качестве милиции армия становятся грозной опасностью для существующего государственного строя...”

И при этом опять ссылки на генерала Геруа и на мою статью в том же пресловутом сборнике «Революционная война». Затем ссылки на Жореса, Энгельса, с целью доказать, что вооруженный народ таит гибель господствующему классу. Вполне понимая все значение постепенного революционизирования широких масс, поставленных милитаризмом под ружье, автор призывает все капиталистические государства пересмотреть свои взгляды на этот вопрос. Он боится этих масс, как огня. Все довольно живо написанные строки его по этому вопросу еще раз напоминают то историческое положение, что уходящий класс базирует свою оборону на наемной армии и что только класс, недавно пришедший к власти или стремящийся захватить эту власть, способен в борьбе со своими классовыми врагами опереться на широкие массы. Чтобы скрыть действительное содержание своих мыслей, неизвестный автор пытается даже со специально военной точки зрения опорочить применение больших масс, которые своим числом якобы стремятся заменить доблестный дух «настоящих» войск:

„… Военная наука сошла с ума на мысли, что масса без искусства может действовать рационально и успешно, и в силу этого поклоняются ей. Количество употребленного человеческого материала, неудобства и даже катастрофы, которые вызывают эти массы, достигают чудовищных размеров, — и все же не хотят понять, что в излишней массе заключается не сила, а слабость ...
... современная система войны — апофеоз толпы; орды Ксеркса и Дария воссталя от смерти...
... в численном превосходстве мы видим единственное средство победы. Из боязни оказаться слабее неприятеля в критическом пункте мы стремимся везде превосходить его численностью...
... можно ли изящно фехтовать, имея в руках дышло? Можно ли нарисовать картину, когда вам дают для этого метлу? Миллионы армий неспособны к маневрам, и они подобны танцовщице, посаженной в шкаф…
... для армий вашего времени Европа слишком тесна...
... эти армии влекут за собой бессмысленно длинные хвосты... они занимают при передвижении все без исключения дороги... действуют подобно саранче... их подвижность парализована...
... современный воин — уже не воин, он не понимает сражения… теперь сотни тысяч людей штампуют по одному шаблону... солдаты стала хуже, благодаря короткому сроку службы и социальным обстоятельствам…
… грубый охотник, земледелец, городской бездельник, апаш, всякий сброд — перерабатываются в наше время в солдат, как равноценный, крепкий материал… система комплектования, увеличивающая при мобилизации кадры армии в 5—10—20 раз, превращает армию в банды вооруженных рабочих и крестьян…”


Автор договорился до совершенно ясной точки зрения. Долой широкие массы, ибо они полны опасности для господствующего класса, ибо короткие срока службы и современная система комплектования дают плохой в военном отношении материал. Эта небоеспособная масса, по мнению неизвестного автора, цепляется за военную технику, ища в ней спасение от ужасов войны. Не менее печально почтенный автор рассуждает о командном составе. Особенно он не верит в командный состав запаса:

„… Этих штатских дилетантов одушевляет иной дух, чем нас; они склоняются перед идеалом техники, а мы (кадровые офицеры) верим в победоносную силу духа. Бороться с этими материалистами трудно. В действительности мы, военные, господствуем в армии только в мирное время, а во время войны нам диктует свою волю мобилизованная масса, имеющая союзников среди парламентских деятелей и гражданских чиновников…“

Разберем два положения автора, которые нуждаются в серьезной критике. Действительно ли современная военная система дает для войны недоброкачественный материал? Нам кажется, что эти опасения навеяны опытом мировой войны на русском фронте. Царский генеральный штаб в мирное время не рассчитал, что война продлится три года и плохо разработал систему комплектования и пополнения в военное время. В силу этого фронт получил плохо обученный запас в несоответствующем количестве. Излишние миллионы солдат толпились в тылу невооруженными и создавали широкое поле для разложения боеспособности всей действующей армии. Но, если этот опыт будет изучен и современный генеральный штаб правильно учтет и длительность войны и необходимость тщательной подготовки запаса, то все опасения неизвестного автора будут излишни. Мы ведь имеем опыт не только мировой войны на русском фронте, но и опыт скорых формирований английской и американской армий на западном фронте мировой войны. Там этот вопрос обстоял гораздо правильнее. К сожалению, опыт нашей гражданской войны не может быть показательным, ибо вопросы пополнения и комплектования на каждом фронте в разное время решались по-разному. Во всяком случае, здесь перед нами не принципиальная проблема, а чисто деловая задача — так построить свою военную систему, чтобы она обеспечивала стране, достаточно обученный запас бойцов и чтобы организация и дислокация запасных частей в военное время обеспечивали быстрое пополнение действующей армии. Что же касается до социального состава вооруженной массы, то при советской системе этот вопрос разрешается гораздо благополучнее, чем при капиталистической системе. Нам нечего бояться массы, как таковой.

Второй вопрос, который задел автор, — это о том, что современные армии неспособны к маневрированию и что мобилизованные массы прячутся за технику. По первой части этого вопроса надо действительно согласиться, что при машинизированном фронте и лошадином тыле маневрирование крупными массами затруднительно. Мы должны признать, что находимся на грани машинизация тыла и что сильная зависимость от железных дорог стесняет оперативный размах высшего командования. Но это не ново, и есть целый ряд мероприятий, ослабляющих недостатки этого положения. То, что массы в мировой войне прятались за технику, имело место потому, что эта техника в мирное время не была изучена. Огонь пулеметов и тяжелой артиллерии не был достаточно предусмотрен, потери в первых боях были несоразмерно велики, и отсюда — реакция, которая к концу войны была, однако, изжита, все уставы всех армий по сегодняшний день считают, что пехота и артиллерия остались основными родами войск. Нам кажется, что весь гвоздь этого вопроса в том, чтобы в мирное время было найдена правильная организационная гармония между живой силой и военной техникой и чтобы живая сила знала свойства этой военной техники и как эту технику приспособить для ведения боя. К правильному разрешению этого вопроса подходят и в нашей армии и в армиях наиболее крупных капиталистических государств, и никакого идейного кризиса в этом вопросе мы не находим.

В частности, для нас совершенно не подходит опасение автора о разрыве между широкими массами и задачами войны. Система подготовки, принятая в нашей армии, обеспечивает отработку достаточного запаса, а намечающаяся индустриализация страны поможет нормальному техническому росту наших вооруженных сил.

Все остальные вопли безработного перепуганного генерала следует отнести за счет его политической неграмотности и неумения разобраться в сложной обстановке нарастающей схватки между пролетариатом и капитализмом. Но, вместе с тем, неужели от глаз нашего неизвестного автора скрылись те мероприятия буржуазии, которые она принимает для того, чтобы обеспечить себе мобилизацию, а именно — организация фашистских частей, буржуазных спортивных организаций, налаживание крепких связей с социал-патриотами и пр.?

Также без особого внимания мы оставим утверждение неизвестного автора о том, что человек с его индивидуальным творчеством устранен в бою современной военной системой. Это в корне неверно. Наоборот, рост военной техники предъявляет все большие и большие требования в индивидуальности борца. Групповая тактика, которая пришла на смену локтю, пулемет, танк, самолет — все они предъявляют отдельному бойцу гораздо большие требования, чем колонны Наполеона или цепь русско-японской войны. Это все разумные военные мыслители осознают, и вся система обучения и воспитания современных армий построена на развитии самодеятельности отдельного бойца.

Каждый раз, когда военная техника давала новое оружие и в силу этого происходила смена тактических и организационных взглядов, находились консерваторы, которые вопили об упадке военного искусства и о том, что «в старину дрались лучше» и война была «благороднее». На этот путь мы нашему командному составу не советуем становиться.

V.

Нельзя отказать неизвестному нам автору в известной последовательности. Раз вооруженные массы не нужны, раз техника сковывает творчество вождя, раз современное искусство переживает период упадка, то всему этому должен быть найден главный виновник, — и этот виновник найден:

„... Военное искусство гибнет не только от мании техники и массы, его опаснейший и главный враг — это рационалистический образ мышления, охвативший весь мир … вдохновение заменяется знаниями… творчество стратегии сводится к вычислениям уменьшения и приращения сил — бой подчиняется законам механики… ужасающе просто и до ужаса ясно… следствием является абсурдная форма войны до истощения…”

Каков же рецепт опасения погибающего человечества в пучине декадентского военного искусства?

„Надо совсем отказаться от современной военной системы, известной под названием „вооруженный народ”… нам остается признать и принять ее противоположность — профессиональную армию…профессиональную армию можно сравнить с хорошо закаленным клинком, а современная армия, несущая в себе зародыш милиции, это чугунный топор…“

Однако, он чувствует, что такое голое утверждение нуждается в фактических справках, и ссылается на... опыт нашей гражданской войны (?!?):

„… Каждый из нас, военных, был твердо убежден, что три кадровых армейских корпуса смогли бы разогнать всю Красную армию… юнкерские роты наносили поражения фанатически боровшимся полкам Красной армии... белые офицерские полки побивали целые большевистские дивизии…”

Позвольте вам доложить, глубокоуважаемый незнакомец, что вы самым наглым образом лжете и зря вводите в заблуждение читателей журнала “Wissen und Wehr”. Всякий участвовавший в нашей гражданской войне знает, что офицерские части отлично вешали рабочих и сжигали деревни в тылу, но на фронте они вовсе не были тем боеспособным материалом, о котором пишете. Достаточно вспомнить сражение под Орлом или сражение в Северной Таврии накануне ликвидации Врангеля, чтобы получить ряд фактов, противоречащих этому утверждению. Наконец, воспоминания самих белогвардейцев, как, например, Гуль и др., самым беспристрастным языком рассказывают с боеспособности, или, вернее говоря, о степени разложения офицерских частей. В рядах армий Колчака, Деникина и Врангеля из одних только офицеров и юнкеров легко можно было составить те самые три корпуса, которые обязательно разгромили бы Красную армию. Однако, история гражданской войны в своих последних страницах, подводя итоги этой войне, может беспристрастно рассказать о том, что все без исключения белые армии были разгромлены Красной армией несмотря на то, что белые армии были обильно насыщены кадровым составом старой армии.

Ему однако мало врать относительно нашей гражданской войны, и он пытается выдвинуть еще ряд резонов:

„… Она представляет собою падежную силу сопротивления против „внутреннего врага”. В этом убедились англичане во время ирландского восстания, в этом же уверены и большевики, которые с твердым доверием опираются почти исключительно на наемные войска...”

Опять наглейшая ложь, грязный выпад в нашу сторону; неужели редакция журнала не знает того, что с середины 1918 года у нас введена всеобщая воинская повинность и что никаких наемных войск, в СССР не существует! Зачем в 1926 году распространять среди германского комсостава ложные и неверные сведения о РККА — предоставляется судить не нам, ибо мы в этом совершенно не видим никакого смысла. До сих пор мы привыкли считать журнал “Wissen und Wehr” военно-научным журналом, а не сборником фашистских прокламаций.

Покончив с политическими и историческими доводами в пользу профессиональной армии, автор переходит к доводам военного характера:

„... Профессиональная армия лучше, чем всякая другая армия, сможет осуществить гармонию в военном искусстве, так как она одинаково способна к маневру, огню и атаке...”

Никто не отрицает важности правильной выучки бойцов. Никакая военная система, в том числе и наша, не ставит себе цели получить во время войны необученный, сырой материал; но почему автор думает, что «вооруженный народ» или «милиция» даст плохой боевой материал? Ведь если отбросить в сторону реакционные убеждения автора и присмотреться к опыту хотя бы мировой войны, то разве «милиция» Англии или Америки дали плохой боевой материал на поля Франции? Отнюдь нет. Мы твердо уверены в том, что и наша территориально-милиционная система обучения и комплектования также даст в нужную минуту хороший боевой материал.

Теория пушечного мяса гораздо более свойственна тем старым царским генералам, идеологом которой, несомненно, является неизвестный нам автор разбираемой статьи.

Ну, а как же быть при профессиональной армии с остальным населением? Понятно, автор и тут остается себе верен и намеревается тотчас же после объявления войны взять рабочий класс в ежовые рукавицы:

„... При переходе такой армия на порядок военного времени, одновременно объявляется всеобщая рабочая мобилизация, т.-е. принудительный призыв к станкам и плугам...”

Только небольшая избранная часть населения обучается военному делу, чтобы образовать резервы для пополнения кадровой армии.

При такой военной системе профессиональная армия еще в мирное время будет воспитываться вне влияния штатской массы, она будет обеспечена от технического рабства, она будет брать с собою только ограниченное число техники, она будет стремиться к активной, подвижной войне. Но тут же автор впадает в противоречие, требуя, чтобы эта армия была снабжена всеми усовершенствованиями новейшей техники. Но он забывает, что эта техника самым теснейшим образом связана с громоздким тылом, с коммуникациями, с беспрерывным потоком пополнения и смены, т.-е. как-раз со всем тем, что характерно для стратегии массовых армий.

И, чтобы окончательно завершить стройное здание своего военного мышления, автор в конце статьи подходит к злободневному вопросу о том, что представляет собою военное дело — науку или искусство. Автор становится на решительный путь того, что военное дело есть искусство:

„... Мы, военные, должны покинуть путь ремесла и только двигаться по пути искусства, мы должны верить, что вдохновенный талант далеко превышает самые основательные знания...“
„... В программе военного образования точные науки не должны господствовать, и военные школы должны держаться классического, а не реального образовательного типа...”


Дорогие товарищи, красные курсанты, бросьте заниматься изучением пулемета, военной химии, опыта мировой и гражданской войны и займитесь лучше изучением греко-персидских войн и походов Александра Македонского, — и сим победишь. Аминь!

VI.

Зачем столь серьезный научный журнал, как “Wissen und Wehr”, поместил эту работу? Неужели высшие научные круги германской армии серьезно полагают, что будущую войну можно вести небольшой профессиональной армией! Правда, редакция эту статью сопровождает примечанием, что у нее с автором существует различное понимание (в чем?), но зачем тогда вообще помещать эту работу?

Быть-может, эта статья помещена для утешения офицеров стотысячного рейхсвера, но тогда привитие нм таких взглядов, что рейхсвер способен вести большую войну, является величайшим заблуждением. Германия, давшая в мировой войне блестящие образцы ведения операций путем применения огромных масс, Германия, которая прекрасно мобилизовала свою промышленность, — эта Германия вряд ли может стать родиной новых военных теорий, опровергающих применение массовых армий в будущей войне.

Большинство положений автора неверно. Размеры журнальной статьи не позволили нам остановиться подробно на всех ложных взглядах и ошибках неизвестного нам автора; мы привели и разобрали только некоторые из них, чтобы доказать, что взгляды его глубоко ненаучны и консервативны. Вместо того, чтобы обогатить общее развитие читателей журнала, они способны только внести путаницу в давно определившиеся понятия.

Если же редакция полагала, что автор верно осветит теоретические взгляды нашей советской военной мысли, то она совершила глубочайшую ошибку и, в известном отношении, недопустимую бестактность. У редакции были тысячи путей, чтобы правильно осветить перед своими читателями существо наших воззрений. Она доверилась безответственному белогвардейцу, и печальный результат является достойным результатом.

На наших читателей помещение этой статьи в журнале “Wissen und Wehr” произвело самое неприятное впечатление. Если подобного рода статьи будут и впредь появляться, — то уважение, которое мы до сего времени питали к современной военной германской мысли пойдет на убыль.

Война и революция. 1926. № 5. С. 27-40.


Да, фон Зект тогда ещё не обнародовал свои взгляды на строительство (и размер) армии, потому тов. Белицкий и в недоумении: "Неужели высшие научные круги германской армии серьезно полагают, что будущую войну можно вести небольшой профессиональной армией!"
Tags: 1918-1941, Военная мысль, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment