Павел Козлов (paul_atrydes) wrote,
Павел Козлов
paul_atrydes

Categories:

Из каких предпосылок вырос глубокий бой (I)

Г. Иссерсон

Исторические корни новых форм боя

Характер начального периода войны предопределяет в современных условиях развитие самых широких маневренных действий, хотя не исключается вероятность боев за укрепленные полосы.

Можно предполагать, что эта действия при известных условиях разыграются сразу и одновременно на значительной глубине и придадут первым операциям исключительно сложные, причудливые формы.

Однако, несмотря на широкие обходные движения, охваты флангов, появления в тылу, окружения, все же при непосредственном боевом соприкосновении противником наступление в тактическом масштабе окажется, как правило, перед фронтальным сопротивлением противника.

Новый германский устав вождения войск формулирует эту мысль следующим образом: «Войска, введенные в дело хотя бы и не для фронтального наступления, в конечном счете обычно должны атаковать все же фронтально»(1).

Поэтому войсковые части, выполняющие блестящие, смелые маневры захождения во фланг и окружения, должны нести в себе в то же время готовность к настойчивой, упорной фронтальной атаке.

И, наоборот, широкие маневренные действия войск будут совершенно бесперспективными, если войска не несут в себе этой готовности к фронтальной атаке.

Фронтальная атака — трудный и жестокий бой. Она может дать успех лишь в том случае, если фронт противника будет подавлен, прорван и затем — как завершающий результат — уничтожен.

И вот при современной силе обороны и возможности ее быстрой организации именно в этой готовности подавить и, если потребуется, прорвать фронт противника, при каких бы условиях он ни возник, и заключается, в конечном счете, основная задача тактики ведения современного общевойскового боя.

Еще и еще раз нужно возвращаться к этой задаче, ибо это — основной, центральный вопрос, оставленный нам в наследие военным искусством ближайшего прошлого.
_________________
1. Германский устав вождения войск 1933 г., ст. 315.


Тактика как область организации непосредственно физического воздействия на противника, как область непосредственного приложения сил бойца и свойств оружия в бою преломляет и испытывает все колоссальные изменения нашего времени острее и скорее всего.

Существо всех новых факторов вооруженной борьбы приводит сейчас в области тактики к коренным, принципиальным изменениям.

Это конкретно и практически проявилось в переходе к новым формам глубокой тактики наступательного боя.

Существо этой тактики заключается в том, что от изнурительного, ползучего, последовательного преодоления огневого сопротивления по расчленениям, по этапам и по частям мы переходим к одновременному сковыванию и подавлению всей тактической глубины противника и одним одновременным всеподавляющим воздействием ломаем, проламываем и уничтожаем противостоящее сопротивление. Тем самым решается вопрос преодоления огневого фронта во всей его глубине. Однако, если глубокая тактика наступательного боя и является принципиально новым явлением, в отличие от старых форм боя, то, разумеется, она не появилась скачком из ничего. Это и обязывает нас, прежде всего, уяснить себе причины и исторические корни, вызвавшие и обусловившие появление новых форм тактики.

Критическое рассмотрение развития тактики в эпоху мировой войны является в этом отношении основным материалом, поскольку исторический взгляд на события лучше всего объясняет и доказывает, почему явление на данном этапе становится именно таким, а не другим.

В основе тактики как организации непосредственного вооруженного воздействия на противника в бою лежат два основных и неразрывных фактора — это человек и оружие. В своем неразрывном единстве они определяют собою силу и напряжение того физического воздействия, которое оказывается на противника в бою.

По характеру этого физического воздействия мы могли бы все историческое развитие тактики разделить на две основные крупные исторические эпохи.

Одна эпоха — когда физическое воздействие на противника оказывалось непосредственным ударом, а содержанием тактики являлось ударное поражение.

Вторая эпоха — когда непосредственное вооруженное воздействие на противника оказывается огнем, а содержанием самой тактики является огневое истребление.

Историческим переходным рубежом этих двух эпох можно считать эпоху Наполеона, когда в основном на поле боя действовала ударная сила, хотя картечи артиллерии придавалось уже достаточно большое значение.

В основном эпоха огневого истребления наступила во второй половине XIX в., с введением нарезного оружия и, в частности, нарезного ружья Дрейзе и нарезной артиллерии Крупна. Огонь чрезвычайно быстро стал основным средством воздействия в бою.

По утверждению Мольтке, уже сражение под Седаном в 1870 г. было ведено и выиграно, в сущности, одним огнем артиллерии(2). С тех пор сила огня показывает быстрый рост, выражающийся в скорострельности, дальнобойности и меткости, а в общем — в росте убойной силы.

Если батальон эпохи Наполеона мог давать всего 2 000 пуль в минуту, то в эпоху Мольтке это число возросло уже до 7 000, накануне мировой войны — до 11 000—15 000 и теперь доходит до 20 000 пуль в минуту.

Одновременно с господством пули на поле боя растет и значение артиллерии, правда, в значительно меньшем удельном весе. До эпохи мировой войны на поражаемость от пули приходилось от 75 до 90% потерь и только 10—25% потерь падало на артиллерию. Артиллерия накануне мировой войны выросла в среднем до 6 орудий на батальон и сделалась способной играть в бою значительную роль.

Возросшая сила огня приобрела колоссальное значение, определив вес дальнейшее развитие тактики. Полной переоценке подверглась, прежде всего, сила обороны.

Соотношение силы обороны и наступления в эпоху ударного поражения имело, в сущности, весьма малое значение, так как орудие удара обладало в общем одинаковой силой как в оборонительном, так и в наступательном применении.

Но известный взгляд Клаузевица, что оборона как форма боя «сильнее», чем наступление, уже заключала глубоко верную мысль. С наступлением эпохи огневого истребления эта проблема приобрела сразу колоссальную остроту и значение, ибо с первого же применения на поле боя нового нарезного огнестрельного оружия выяснилось и стало совершенно очевидным, что это оружие обладает несравненно большей силой и большей продуктивностью в обороне, чем в наступлении. Это вытекало не только из характера и свойств самого оружия, но и из тех целей, которые ему противостояли в наступлении и обороне.
_________________
2. Еще несколько раньше убийственная сила огня, в особенности против устаревших густых построений, сказалась в бою при С.-Прива. — Ред.


Разумеется, огонь боевой единицы, укрытой на местности, по открыто наступающим целям может быть более действителен, чем огонь той же самой единицы в открытом наступлении, когда она имеет перед собой огневую систему, укрытую на местности. Такое соотношение действительности огня в условиях обороны и наступления было и раньше, но новая сила огня во много раз усилила различие. Это превосходство огня в обороне над огнем в наступлении должно было бы, естественно, выдвинуть и новые формы организации войскового организма и тактических действий, рассчитанных на то, чтобы противостоять новой силе огня и преодолеть ее. Между тем, этот центральный для тактики наступления вопрос не находил накануне мировой войны никакого практического разрешения. В общем и целом все уставы и все доктрины говорил перед мировой войной о наступлении как об единственно возможном способе решения вопросов вооруженной борьбы. Особенно ярко это было выражено во французских уставах, редактированных, как известно, в начале войны Фошем; в них говорилось, что «оборона ведет к поражению». Доктрина эта была доведена до такой истерии, что всякий, кто интересовался вопросами обороны, рисковал испортить себе карьеру. Аналогично разрешался вопрос и германской доктриной, где довлела идея обхода и уничтожения; правда, в германских уставах придавалось значительно большее значение силе огня. Между тем, под эту наступательную доктрину не было подведено никакой организационной, материальной базы. Войсковой организм, который вступил в войну в 1914 г., по своему составу и вооружению не обеспечивал преодоления новой мощи огня в обороне.

В основном это была масса пехоты, представлявшая собой однообразно организованные и однообразно вооруженные единицы. Измерялась она количеством штыков. Все ее вооружение составляла винтовка обр. 1898 г., как известно, с далеко не удовлетворительной конструкцией пули. В наступлении она была против огня беззащитна и вступила в войну даже еще не полностью в защитной форме обмундирования. Пехотный полк имел на своем вооружении всего 6—8 пулеметов, которые отнюдь не расценивались как вооружение пехоты, а считались более родственными артиллерии. При этом чрезвычайно громоздкий станок и огромный щит делали пулемет трудноприменимым в пехотном бою. Если говорить о технических средствах пехоты, то остается еще отметить лишь средства связи, которые были представлены в полку 6 телефонными аппаратами и 18 км кабеля. Этим и исчерпывался весь технический арсенал пехоты.

В области тактики вся эволюция ее во вторую половину XIX в. заключалась в развертывании глубокой колонны удара в широкие цепи и линии, дававшие возможность более полного применения огня. Только в начале XX в., в результате возросшей силы огня, пехота перешла окончательно к широким стрелковым цепям. Но и при этом нужно заметить, что широкие стрелковые цепи еще далеко не полностью приобрели права гражданства, и германский пехотный устав писал, что «часто придется прибегать к расчленению на мелкие единицы и к применению развернутых строев; отказ от сомкнутого порядка есть, однако, зло, которого следует избегать».

Таким образом, сплошные сомкнутые строи были еще далеко не полностью изгнаны из тактики накануне 1914 г.

Переход к широким стрелковым цепям был закономерным явлением исторической эволюции; но сама стрелковая цепь не была приспособлена к использованию результатов своего огня путем непосредственного перехода к удару, так как она оказывалась недостаточно маневроспособной и гибкой для этого. Атаки удавались, поскольку и обороняющийся располагался цепями, притом еще более редкими.

Это обстоятельство должно было неизбежно привести к затяжным огневым боям и совершенно исключить такой этап завершения боя, как развитие успеха на поле боя, которого бои мировой войны действительно не знали.

Однако, самое важное заключалось в том, что стрелковая цепь как носительница огневого наступления была бессильна преодолеть сопротивление противостоявшей ей системы огня в обороне. Превосходство стрелковой подготовки (у германцев) сказывалось, но было недостаточно для борьбы с возраставшей силой пулеметного огня.

Таким образом, в области организации, вооружения и тактики пехоты перед 1914 г. должны быть отмечены два чрезвычайно важных фактора, предопределявших исход боев первого периода мировой войны. Первое — сама пехота по своему составу и вооружению была бессильна противостоять новой силе огня и преодолеть ее. Второе — даже в там случае, когда пехота в наступлении оказывалась способной подавить противостоящий ей огонь, она не имела в составе своего боевого порядка ничего для того, чтобы непосредственно использовать результаты своего огня и довести бой до решительного результата. Исход первых боев 1914 г. был тем самым предрешен.

Разумеется, что в этих условиях артиллерия должна была приобрести большее значение, ибо только она была на первых порах способна подавить противостоявшую наступлению силу огня. Артиллерия количественно действительно возросла и достигла, несомненно, более высоких показателей скорострельности, меткости и дальнобойности, однако удельный вес артиллерии был накануне 1914 г. невелик.

Во-первых, ее огонь базировался в основном на шрапнели. Разрушительная сила артиллерии была очень мала, и среди всех артиллерийских калибров 1914 г. можно, пожалуй, отметить как орудие разрушения и подавления в полевой войне, только германскую гаубицу 1898 г., усовершенствованную в 1909 г., имевшую дальность в 6 400 м и снаряд весом в 16 кг.

В основном артиллерия все же не имела накануне 1914 г. силы разрушения. Этот вопрос впервые встал у немцев, которые, как известно, первые ввели на вооружение тяжелую артиллерию; она была представлена в германском корпусе 16 тяжелыми гаубицами и пушками калибра 152 и 105 мм.

Техническим данным артиллерии соответствовали и тактические взгляды на ее боевое значение. Французский полевой устав, например, говорил: «Артиллерийский огонь обладает лишь ничтожной действительностью; артиллерия — вспомогательный, второстепенный род войск». А по французскому артиллерийскому уставу, «артиллерия не подготовляет атаку, она ее только поддерживает». Только в германских уставах говорилось, что пехотная атака должна быть подготовлена артиллерийским огнем; это высказывание приобретало, однако, скорее значение совета и пожелания, чем обязательного условия организации наступления.

При подобном взгляде на значение артиллерии считали, что тот состав ее, которым располагают дивизия и корпус, совершенно достаточен для решения всех огневых задач, например что легкая батарея калибра 70—77 мм может решить любые задачи на фронте в 200 м. Отсюда выводилась норма 5 батарей на 1 км фронта. А так как, по уставам, корпус при наступлении получал фронт в 6 км, то ему и требовалось 30 батарей, или 120 орудий. Это количество орудий имел по штату французский корпус; германский корпус имел больше —160 орудий.

Исходя из этих расчетов, вопрос о каком-либо количественном, и тем более качественном, усилении войск артиллерией совершенно не возникал. Больше того, отпадал вопрос о централизации или массировании артиллерийского огня даже в пределах поля боя, потому что считалось, что на фронте в 200 м батарея может полностью решить все задачи. Вопросы управления артиллерийским огнем, его централизаций и маневра траекторией также не возникали.

Даже такой передовой устав, как германский, совершенно не касается вопроса организации телефонной связи в артиллерии; считалось, что в пределах батареи действует исключительно непосредственная, зрительная связь.

В этих условиях становится очевидным, что пехота, не обладавшая способностью преодолеть новую силу огня, не могла получить от артиллерии той поддержки, без которой наступление становилось невозможным.

Правда, неофициально высказывались и другие воззрения, проливавшие свет на брожение умов накануне мировой войны. Одни из военных исследователей во главе с Шлихтингом вообще отрицали возможность фронтальной атаки. Шлиффен построил на этом все свое учение, переносившее решение боя и операции на фланги. Охват и обход должны были стать основными формами наступательных действий. Это было, в сущности, попыткой решения проблемы по линии наименьшего сопротивления. Условия конца XIX в. действительно давали определенную маневренную свободу — искать и находить фланги. Но, как показали первые события войны 1914 г., этот взгляд не учел эволюции характера операций на рубеже XX в., когда фронт стал сплошным и флангов не оказалось. В этих условиях фронтальная атака должна была стать неизбежной.

Был целый ряд других взглядов. Среди них должен быть отмечен взгляд французского артиллериста Ланглуа, который совершенно отчетливо ставил вопрос о том, что обязательным условием наступления становится массирование артиллерийского огня.

В последние годы XIX в. Ланглуа выдвигал в своих трудах схему той организации боевого порядка наступления, к которой пришли только на второй год мировой войны. При этом он выдвигал норму от 50 до 100 орудий на 1 км фронта, считая без этого наступление невозможным.

Неофициальные доктрины затрагивали и другой чрезвычайно важный вопрос — это бессилие боевого порядка наступления использовать достижения своего огня, дабы довершить бой непосредственным ударом и развитием успеха.

На этот вопрос очень ясно указал Бернгарди в своем труде «Современная война». Он пишет: «При современных условиях огня глубокое расположение является необходимым элементом решительной тактики». При этом Бернгарди давал форму такого глубокого построения. Это были, однако, лишь неофициальные воззрения военного исследователя. Наконец, после англо-бурской войны в военной литературе указывалось, что решать бой атакой вообще невозможно.

Следует заметить, что к подобному выводу приходили, не учитывая еще одного фактора огромного значения: огонь приобретал новые качества, новую силу, потому что ему на помощь приходило земляное укрытие. Хотя русско-японская война выявила все значение этого обстоятельства, которое было тщательно изучено немцами, тем не менее в официальных доктринах никаких выводов сделано не было.

Тот же Бернгарди писал: «О настоящей окопной войне, требующей фронтальных ударов, еще никто не думал».

В итоге характер боя накануне мировой войны был мало изучен. Основной материальный фактор этого боя — огонь — по его возросшей силе был мало учтен. Организация, вооружение и тактика не были приспособлены к тому, чтобы в наступлении противостоять новой силе огня и его преодолеть. Основным фактором боевого порядка наступления оставалась живая сила. Артиллерии придавалось очень ограниченное значение, и бой представлялся боем двух пехот.

Так вступили империалистические армии в мировую войну 1914—1918 гг.

Если учесть реакционный, империалистический характер этой войны, то становится совершенно ясным, почему Энгельс за 30 лет до 1914 г. мог удивительно верно предсказать, что это будет война, в которой «миллионы солдат будут просто душить друг друга...» И это подтвердилось в первых же событиях войны 1914 г.

В сущности, короткая прелюдия маневренного периода мировой войны, которая заняла всего 1½ — 2 месяца, являет собой процесс чрезвычайно скоротечного нарастания кризиса приемов наступательного боя.

С первых же боев выяснилось, что огонь наступления был бессилен преодолеть систему огня организованного сопротивления.

В области боевого применения артиллерии стало сразу совершенно очевидным, что на фронте в 200 м батарея может решать свои задачи только тогда, когда она имеет перед собой открытые цепи, открытый боевой порядок наступления. И наоборот: если приходится бороться с системой огня, использующей местность, — норма эта невыполнима.

Огромный перевес сил на решающих направлениях, лучшая стрелковая подготовка и высокая огневая дисциплина наступавших германцев приводили во многих случаях к подавлению огня сопротивления англо-французов. Но решающего тактического результата это все же не давало по недостатку глубокой огневой подготовки и отсутствию средств в глубине, по существу, линейного боевого порядка, которые могли бы непосредственно использовать достижения огня: широкие развернутые стрелковые цепи были для этого мало пригодны. Тщательное изучение боев пограничного сражения на французском фронте полностью подтверждает это. В итоге огневой фронт англо-французов в 1914 г., в сущности, нигде не был окончательно сломлен и просто отхлынул назад.

Большой оперативный размах германского наступления к Марне иногда скрывает подлинный тактический характер происходивших боевых событий, ибо на самом деле французский фронт был вынужден отходить на 400 км вовсе не потому, что он был подавлен огнем и наступлением с фронта, а потому, что германцы, выиграв правый фланг, захлестывали левое крыло французов; последнее же, отходя назад, тянуло за собой и весь французский фронт. Когда германцы потеряли преимущество охватывающего фланга, наступление завязло на Марне. Сражение на Марне вылилось в целом в сражение фронтальное. Германское наступление было бессильно преодолеть огневое сопротивление французов.

После сражения на Марне стали вновь искать фланга и начали «бег к морю». Это было событием крупнейшего тактического значения, ибо на самом деле бежали к морю в поисках открытого фланга, чтобы избежать фронтального столкновения. Но при этом каждый раз наталкивались на готовый фронт, потому что и союзники могли в такой же степени удлинять свой фланг на север. И тогда в чрезвычайно скоротечном процессе фронт распространился на север до самого моря и протянулся сплошной стеной в 800 км.

Эта оперативная эволюция была, таким образом, обусловлена факторами тактического значения: новой силой огня и бессилием боевого порядка наступления ее преодолеть.

Когда в сентябре—октябре 1914 г. позиционный фронт полностью оформился, тактика наступления стала перед совершенно новыми проблемами. Прежде всего, выявилось, что огонь может быть с наибольшим эффектом применен именно при удержании местности, т. е. в условиях обороны. Та сторона, которая была вынуждена всем ходом событий 1914 г. сопротивляться и перейти к обороне, поэтому скорее всего учла все значение новой силы огня и скорее всего сделала для себя все необходимые выводы.

Когда стало ясно, что сила сопротивления заключается не в числе штыков, а в мощи огневого заграждения, перед французами уже в конце 1914 г. встал вопрос об изменении вооружения, а, стало быть, и организации пехоты. Если удержание местности зависит от силы огня, среди которого пулемет завоевал подобающее ему первенство, то материальной основой организации пехоты становится не винтовка со штыком, а пулеметная группа.

С 1915 г. начинается крупнейшая реорганизация войскового организма, которая на фоне огромных событий мировой войны прошла как будто незаметно, но имела на самом деле огромнейшее значение в развитии военного дела и сыграла роль полной революции в тактике.

Если в 1914 г. пехотный полк из 16 рот численностью 4 000 человек имел 6—8 пулеметов и мог давать 45 000 пуль в минуту, то после реорганизации тот же полк состоял в 1918 г. из 1 500 человек, имел вместо 16 рот 9 и вместо 6 пулеметов — 24—82 станковых пулемета. При этом развивавшаяся военная техника дала новые образцы легких ручных пулеметов, которые стали основным вооружением пехоты. Все это давало возможность полку новой организации выпускать от 80 000 до 100 000 пуль в минуту. В связи с этим четырехполковая дивизия была заменена трехполковой, значительно увеличив при этом свою огневую убойную силу. Это было крупнейшей реорганизацией войскового организма, сохраняющей свое полное значение и на сегодняшний день.

Необходимо, однако, указать на одно чрезвычайно важное и интересное явление. Со времени насыщения пехоты пулеметами, которые могли перед своим фронтом создавать сплошную зону огневого заграждения, кардинальным образом изменилось соотношение удельного веса поражений от пехотного огня и артиллерии. В последующие годы мировой войны на потери от артиллерии приходилось уже 50—60%.

Объясняется это чрезвычайно важное обстоятельство на стороне наступающего тем, что пуля сыграла роль огневого средства, связывающего боевой порядок наступления, останавливающего его и пригибающего его к земле. И когда это случилось, то значительно усилившаяся со второго года войны в количественном и качественном отношениях артиллерия могла теперь с полной мощью наваливаться на скованный боевой порядок и в полном смысле слова истреблять его своим огнем.

Перевооружившись материально и освоив новую организацию пехоты, тактика обороны скоро перешла и к новым тактическим формам. В 1915 г., ввиду усиления артиллерии на стороне противника, германская оборона представляла собой уже полосу из трех линий общей глубиной в 4—6 км. Таким обрезом, фактор тактической глубины нашел свое первое проявление именно в обороне. При этом одновременно за первой полосой готовилась уже в 10—12 км вторая полоса, которая к 1916 г. окончательно оформилась. Тактика оборонительных действий приняла сразу вполне отчетливый метод, и инструкции 1915 г. говорят уже о том, что драться нужно отнюдь не на одной первой линии, что сущность оборонительной тактики заключается вообще не в том, чтобы драться на отдельных укрепленных линиях, что сила обороны заключается в глубине и что все прорывающиеся через первую линию части наступления должны уничтожаться контрударами из глубины. Таким образом, в 1915—1916 гг. вполне отчетливо оформились тактические взгляды на тактику обороны.

Совершенно очевидно, что новый фактор — сила огня, — полностью выявившийся в 1915 г., должен был повлечь за собой коренной пересмотр основ наступления и тактики ведения наступательного боя.

Тактика наступления, вступая в войну 1914 г., не учла, однако, роста огневой мощи обороны. А в 1915 г. на сцену появляется, кроме нового фактора — значительно возросшей силы огня, — еще и глубина сопротивления. Тем самым различия между возможностями наступления и силой обороны еще более возросли.

Наступление было теперь поставлено перед вопросами несравненно более трудными, чем те, которые не были им разрешены в маневренный период 1914 г. Проблема казалась настолько новой, что французы, например, не нашли ничего лучшего, как обратиться к своему старому уставу осадной войны. Такова была печальная историческая действительность. В этих условиях первые попытки наступательных действий в 1915 г. были чрезвычайно незрелыми и безотчетными. Однако, в одном отношении они избрали сразу правильную дорогу. Стало очевидно, что боевой порядок наступления требует отныне всемерного артиллерийского насыщения и уплотнения. Узкие фронты для пехоты, насыщение их массированными средствами артиллерии нашли свое практическое осуществление с начала 1915 г. и показали разительную эволюцию этого фактора к концу мировой войны. На том же самом фронте в 80 км, на котором в 1914 г. наступало 37 дивизий с 393 батареями, к концу мировой войны наступало 75 дивизий с 1 432 батареями. При этом резко изменилось соотношение легкой и тяжелой артиллерии в пользу последней (в 1914 г. — 11:2, в 1918 г. — 9:7). Уже в 1915 г. норма 70—75 орудий на 1 км фронта атаки была практически узаконена.

Однако, организация самого наступления встретила сразу неразрешимые противоречия. Они заключались в том, что оборонительная полоса, принявшая сразу глубокое эшелонирование, и дальность действительного артиллерийского огня были неодинаковы по глубине.

Полное овладение оборонительной полосой требовало уже в 1915 г. проникновения атакующей пехоты в глубину обороны на 6—8 км (до района расположения артиллерии и резервов); вскоре эта глубина возросла до 10—12 км. Артиллерия же в 1915 г. находилась на таком уровне тактического и технического развитая, когда могла вести действительный прицельный огонь на дистанцию, захватывавшую глубину обороны лишь на 2—3 км.

Таким образом, «ножницы» между требованиями, которые предъявлялись пехоте, и возможностями артиллерийского подавления обороны были неизбежны.

Так как это противоречие не могло быть разрешено, а наступление требовало проникновения в глубину обороны на 6—8 км, то было на первых порах решено, что в глубине оборонительной полосы пехота может наступать и без поддержки артиллерии и что вообще артиллерии принадлежит далеко не решающее значение в прорыве. Рецидив взглядов, господствовавших до войны 1914 г., вновь обрекал пехоту на безуспешные кровавые атаки. Артиллерийская подготовка назначалась на короткое время — от 3 до 5 часов. Артиллерии ставились весьма ограниченные задачи — подавить лишь цели на переднем поле обороны. Таким образом, глубина обороны оставалась артиллерией совершенно незатронутой, и после прорыва переднего края пехота должна была продолжать наступление одной своей ударной силой. Для этого ее нагромождали в густых строях из расчета 1 боец на 1 пог. м. Это пехотное насыщение превосходило в общем строи ударных колонн эпохи Наполеона.

Вместе с тем боевой порядок наступления получил и свое новое развитие в глубину. В мировую войну пехота вступила с тактикой атаки одной густой стрелковой цепью. Теперь было признано, что количество линий сопротивления обороны определяет количество волн наступления.

Глубина обороны вызвала и эшелонирование наступления. Это выразилось в том, что дивизия выстраивалась для атаки полк за полком, т. е. в трех эшелонах.

Волны должны были следовать друг за другом на незначительных дистанциях — от 20 до 30 шагов, — заменяя и пополняя ряды первой атакующей линии.

Так было проведено первое французское наступление в Шампани. Оно имело трагические результаты. Было преодолено всего 4 км, причем наступающий боевой порядок был совершенно смят и отброшен контрударом немцев из глубины. Первая линия была обороной полностью восстановлена. Это стоило французам ужасающих потерь в 45% пехоты, участвовавшей в наступлении.

Потребовались огромные жертвы, целое море крови, для того чтобы были всерьез поставлены па разрешение вопросы прорыва оборонительной полосы.

1915 год должен быть вписан в историю военного искусства как год полного провала наступательных действий пехоты. Историческое значение этого года заключается в там, что командование пришло к полной переоценке значения и роли пехоты в наступлении против укрепившегося огневого фронта.

Уже первые инструкции французского командования в начале 1916 г. говорили: «Пехота сама по себе не имеет наступательной силы против препятствий», «При наступлении никогда не рисковать пехотой против укрепленных пунктов, не предпослав атаке хорошую подготовку».

Суть дела заключалась не в том, что пехота «сама по себе» утратила наступательную силу, но в методах подготовки наступления.

Но потребовались безрезультатные события 1914 г. и кровавые события 1915 г. для признания того, что без предварительного артиллерийского подавления пехота в атаку бросаться не может и не должна.

Стало, таким образом, казаться, что бой нужно вести не путем расходования нагроможденной людской массы, а путем расходования массированных артиллерийских и материальных средств. Эти условия вызвали полную переоценку элементов наступления и выдвинули проблему изыскания новых технических средств борьбы. Высокий уровень индустриального развития империалистических стран дал к тому все возможности. К этому времени и относится доклад английского полковника Суинтона о необходимости построения танка, идея которого с появлением двигателя внутреннего сгорания не составляла, в сущности, нечего нового. В том же году эта идея была практически осуществлено. Первые образцы танков появляются на французском театре войны уже в 1916 г., правда еще не участвуя в боях.

В этом же 1916 г. самолет, применявшийся до этого лишь как разведчик, приводится на поле боя, становится боевым самолетом-штурмовиком и принимает участие в боевых событиях, атакуя земные цели с воздуха.

Наконец, в это же время в бой внедряется химическое оружие, впервые примененное немцами уже в 1915 г. Взгляд на артиллерию полностью изменился. Артиллерийское искусство достигло, несомненно, высокой ступени массирования огня и действительного подавления и уничтожения обороны. Как следствие огромного значения бой принял характер состязания материальных средств, получив свое яркое выражение в последующие годы войны.

Крупные сдвиги происходили одновременно и в эволюции обороны.

Оборона отнюдь не отставала и не оставалась на уровне 1915 г. Наоборот, в усовершенствовании своих тактических форм она все время шла впереди наступления. В 1916 г. вырастает как общее явление вторая оборонительная полоса, представлявшая собою укрепленную зону глубиною в 15—20 км. Так же и качественно эта оборона представляет собой уже иную возросшую силу, потому что она обрастает сильно развитыми препятствиями, покрывается бетоном, ставя перед артиллерией наступления совершенно новые задачи.

В этих условиях основная роль в наступлении должна была перейти к артиллерии; возник артиллерийский огонь на разрушение и уничтожение. Это получило свое первое развернутое выражение в событиях под Верденом.

Если, таким образом, технически решение вопроса атаки стало на правильный путь, то тактическая организация овладения оборонительной полосой оставалась перед тем же неразрешимым затруднением, заключавшимся в противоречиях между глубиной задач пехоты и возможной дистанцией артиллерийского подавления. В разрешении этого вопроса пошли просто по линии наименьшего сопротивления. Так как артиллерия не могла сразу подавлять всю глубину обороны и ее дальности хватало лишь на то, чтобы поражать цели обороны в глубину на 3—5 км, и так как всякое наступление пехоты вне артиллерийской поддержки было уже признано невозможным, то дальность выполнения задач пехотой в глубине расположения противника была поставлена в зависимость от дистанции артиллерийской поддержки.

Поэтому после проникновения в глубину оборонительной полосы противника на 3—5 км считалось необходимым наново организовать атаку путем перегруппировки всей артиллерии с выдвижением ее вперед.

Таким образом, можно было, разумеется, рассчитывать лишь на преодоление первой полосы обороны. А так как оборона к 1916 г. имела уже глубину в 15—20 км, то стало совершенно ясно, что оборонительная полоса будет прорываться рядом последовательных методически расчлененных действий, от рубежа к рубежу. Начиная с 1916 г., наступательные действия превратились в ползучее, изнурительное овладение каждым районом обороны в отдельности и по расчленениям. Фактически это привело к темпам 100—1 000 м продвижения в день боя.

По сравнению с тактикой 1915 г, это казалось известным прогрессом, однако с точки зрения разрешения проблемы прорыва в целом это означало несомненный регресс.

Суть вопроса заключалась в том, что такой тактикой вообще нельзя было рассчитывать на прорыв всей оборонительной полосы. События 1916 г. это чрезвычайно ярко показали. Оборона, у которой методическими, последовательными действиями отрывали один кусок за другим, в то время когда ее глубокие тактические резервы оставались совершенно незатронутыми, сохраняла возможность каждый оторванный кусок немедленно восстанавливать из глубины пристроением соответствующего очага сопротивления. Таким образом, глубина обороны могла беспрерывно поддерживаться, и в сущности выходило, что оборонительная полоса, не теряя своей глубины, лишь целиком отодвигается назад, нигде не проламывается и постоянно восстанавливается. Это обстоятельство приводит нас непосредственно к необходимости разрешения проблемы глубокого, одновременного подавления всей тактической глубины обороны как современного способа подготовки ее прорыва и уничтожения.

В 1916 г. для такого решения вопроса не существовало еще необходимых материальных предпосылок. Однако, и консерватизм тактической мысли сыграл тут, несомненно, свою роль.

Артиллерия выявила уже свою полную мощь. Она показала свое огромное подавляющее, разрушающее действие, которое не было оценено к началу войны, несмотря на то, что тяжелые калибры, в частности в германской армии, уже имелись.

Сражение у Вердена, в котором немцы боролись с сильно укрепленным районом, показало, что артиллерия способна эти цели подавлять. Интересно отметить, что в этом сражении в первый день атаки (21 февраля) благодаря уничтожающей силе артиллерии немцы прорвались сразу на 6—7 км, т. е. больше, чем было достигнуто в прорывах 1915 г.; причина этого заключалась в полном применении разрушающего огня артиллерии. В следующие дни сражения под Верденом (24 февраля) был момент, когда дорога в Верден была совершенно открыта. Но здесь раскрылся новый кризис в построении наступательного боя.

К 1916 г. было уяснено, что боевой порядок наступления требует глубокого тактического эшелонирования, без которого кинетическая инерция наступления быстро падает и затем вовсе иссякает.

В 1916 г. немцы строили свои корпуса для наступления в две линии, а дивизии — в три-четыре линии. Необычайное нагромождение пехоты было сохранено, и дивизии ставились на фронт шириной в 1 км.
Tags: 1918-1941, Военная мысль, Военная теория, ПМВ, журналы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments